Я очнулся через полтора часа и понял, что до сих пор сижу в зрительном зале и не веду счет времени, не тягощусь происходящим, смеюсь и

Я очнулся через полтора часа и понял, что до сих пор сижу в зрительном зале и не веду счет времени, не тягощусь происходящим, смеюсь и плачу, понимая невыносимую легкость бытия, которая свалилась на 20-летнего мальчишку. И как он теперь будет со всем этим жить? Как мы все будем со всем этим, что происходит, жить?

И тут Женя подал надежду со сцены. Он сказал:

- Я не верю, что кому-то было нужно все, что со мной, именно со мной, происходило. Что сидел какой-то генерал в генштабе и приказывал взять на флот конкретного меня из конкретного моего города, и чтобы служба конкретно мне сладкой не показалась. Чтоб я забыл эти свои мультики в 20.05, и снежинки на варежках, и желтые окна ненавистной школы.. Не верю, что люди хотели все это сделать со мной... Хотя, если посмотреть на это с другой стороны....

Я замер. Потому что мне казалось, что сейчас Гришковец скажет что-то такое, что объяснит всю несуразицу нашей жизни. Даст ответ, зачем это все, для чего мы летим на восток, не спим, работаем, давно не любим жену, живем ради ребенка, а жизнь проходит и в ней кроме работы нет ничего, ни смысла, ни радости, ни счастья, одни счастьезаменители...

А Женя собрал с пола длинный канат, загрузил себе на спину и сказал, уходя:

- Хотя, если посмотреть на это с другой стороны... то другой стороны-то и нет.

И ушел.

Так начался мой затяжной кризис среднего возраста. И театр тоже.