Как выглядит «шедевр по наследству»
Вы когда-нибудь наблюдали рождение «великого произведения»… по семейному признаку? Не того, что выстрадано ночами, репетициями, сомнениями и срывами, а такого — «так надо, потому что мы так решили». Если не видели — поздравляю, вы сохранили нервную систему.
А вот зрители, добравшиеся до премьеры «Макбета» в Театре Моссовета, теперь могут смело поставить галочку: «видел, как Шекспира превращают в уютный семейный проект». То, что вынесли на сцену Андрей Кончаловский и Юлия Высоцкая, многим показалось не спектаклем, а наглядной инструкцией: как трагедию про кровь, мрак и безумие аккуратно завернуть в упаковку «семейного подряда».
Два «Макбета»: для своих и для людей
Я посмотрела отзывы. Даже не так — я прочитала этот коллективный стон в комментариях, где люди пытались подобрать слова, не уронив самооценку и уважение к театру.
И сильнее всего удивляет не то, что постановка кому-то не зашла. Театр вообще не обязан нравиться всем — это нормально. Удивляет другое: насколько разные картины увидели две аудитории.
С одной стороны — премьерные гости, у которых всё «великолепно», «тонко», «гениально», «какая работа».
С другой — обычные зрители, которые пишут так, будто им в антракте дали расписаться в ведомости за терпение: «она играет — а неловко нам». Или короче и болезненнее: «играет как готовит».
Контраст такой, что хочется спросить: вы точно все были на одном спектакле, а не в параллельных вселенных?
Юлия Высоцкая и Леди Макбет: где тут совпадение ролей?
Давайте без злости и по-честному. Юлия Высоцкая — эффектная, успешная, узнаваемая. Телевизионный опыт, книги, стиль, статус — всё на месте. Она умеет быть убедительной в кадре, умеет держать внимание, умеет продавать образ красивой жизни.
Но Леди Макбет — это не про образ. Это про внутреннюю темноту, про нерв, про распад, про то, как человек сам себя ломает и идёт дальше по осколкам. Там не хватает «правильной подачи» — там нужно прожечь сцену изнутри.
И судя по реакции зала, многие не увидели ни глубины, ни опасности, ни этой страшной правды роли. Зато увидели знакомое: жену режиссёра в главной роли — как будто так и должно быть. Как будто по-другому даже не обсуждается.
«Артистка одного режиссёра» — звучит красиво, но…
Меня всегда умилял этот романтичный миф — «актриса одного режиссёра». Юлия не раз повторяла мысль в духе: мол, лучше быть артисткой одного великого постановщика, чем сниматься где попало.
Красиво звучит, да. Почти как слоган на стене в дизайнерской гостиной.
А по ощущениям это напоминает историю про дорогую клетку. Клетка-то роскошная: цветы, аплодисменты, лучшие площадки, правильные люди вокруг. Но смысл не меняется: ты поёшь в первую очередь для одного слушателя. И главный критерий успеха — не реакция мира и зрителя, а улыбка того, кто держит ключ.
Удобно? Конечно.
Надёжно? Ещё бы.
А вот про искусство ли это — вопрос, который не хочется задавать вслух, чтобы не испортить чей-то семейный ужин.
«Семейный подряд» как жанр: театр для своих
Самое забавное, что все участники процесса держатся так, будто это идеальная, безупречная схема. Режиссёр рассуждает о «соразмерности Шекспиру», о масштабах, о вечности — и в этом пафосе слышится: «не мешайте, я тут океан меряю».
Только возникает простое уточнение: океан-то общий? Или он только для узкого круга тех, кто придёт на премьеру, похвалит, отметится в хронике — и разойдётся по своим красивым делам?
Актриса принимает букеты, скромно опускает глаза — всё чинно, благородно. А зритель в интернете пожимает плечами: «ну а кто сомневался, что будет так?» И правда — кто. Тут интриги не больше, чем в прогнозе погоды.
История из закулисья, которую слышали многие
Когда-то я разговаривала с человеком, который работал в театре. Он без громких разоблачений сказал простую вещь: иногда роли годами достаются не самым сильным, а самым удобным. Тем, кто «в круге», кто рядом, кто свой.
И итог у таких историй обычно один: застой. Театр постепенно превращается в клуб по интересам, где все друг другу жмут руки и восхищаются, а зритель перестаёт приходить.
Потому что зритель не обязан разбираться в интригах — он просто чувствует фальшь. Он идёт за эмоциями, за живым нервом, а не за тем, чтобы смотреть, как распределяют главные партии «по родственным линиям».
Похоже, с «Макбетом» многие почувствовали ровно это. Шли на трагедию, а попали на дорогую картинку с ощущением пустоты.
Когда главный герой — костюм
Один из самых частых отзывов звучит примерно так: «костюмы шикарные. на этом — всё». И если вы ловите себя на мысли, что самое яркое в спектакле — качество ткани и крой, то это уже не театр, а показ мод. Пусть и с трагическим названием.
Платья могут быть идеальными. Свет может быть филигранным. Декорации — дорогими. Но если внутри нет жизни — это остаётся красивой витриной.
А теперь — про деньги, потому что без этого никак
И вот тут начинаются самые нервные комментарии: «огромный бюджет, а результат — мимо», «сколько туда влили», «кто это оплачивает». Людей можно понять.
В реальности, где культурные учреждения регулярно жалуются на нехватку средств, где сильные идеи не получают финансирования, где талантливые режиссёры годами «стучатся», вдруг находится внушительный ресурс на постановку, в которой главная роль уходит туда, куда она как будто бы и должна уйти по умолчанию.
Не кажется странным? Мне — да.
Кончаловский любит говорить о высоком: о гениях, о величии, о смыслах. Но за всей этой риторикой иногда теряется элементарное: театр существует не для статуса, а для зрителя. Не для тех, кто сидит в первых рядах и потом красиво говорит, а для тех, кто покупает билет и честно оценивает вечер собственным временем и деньгами.
Если люди выходят не с катарсисом, а с мыслью «скучно» и «как будто нас развели» — значит, что-то давно треснуло в самой системе.
Что в сухом остатке
Скорее всего, этот спектакль проживёт ровно столько, сколько у создателей будет желания и сил его тянуть. В историю он, вероятно, не войдёт. Событием не станет. Просто пополнит список постановок, где решающим фактором кажется не уровень, а близость.
А зритель снова остаётся с неприятным ощущением, что его позвали не на Шекспира, а на демонстрацию семейной гармонии в декорациях трагедии. И это чувство — самое обидное.
Так стоит ли удивляться, что публика не оценила Высоцкую в роли Леди Макбет?
Пожалуй, нет. Потому что многие искали в этой роли бездну и правду — а увидели аккуратную, безопасную игру в трагедию в максимально комфортных условиях. И режиссёра, который снова и снова ставит для своей музы, будто за дверью нет мира, где людям нужно настоящее, а не «красиво, но пусто».
Красиво? Возможно.
Грустно? Точно.
А вот к подлинному искусству — ощущение, что отношения почти нет. Это как эхо в закрытой комнате, где все давно договорились друг друга хвалить. А за пределами комнаты — тишина.