Сначала просто не ушла вода.
Я вылила ведро в унитаз, как делала всегда, и стояла, ждала. Обычно она уходит медленно, с бульканьем, с каким-то жалким звуком, будто дом сам извиняется за свою бедность. Но в этот раз ничего не произошло. Вода поднялась выше края. Запах пошёл сразу. Тяжёлый, кислый, липкий.
Я замерла.
Потом попробовала ещё раз. Потом схватила вантуз. Потом поняла, что это не «засор», не мелочь, не «пройдёт само».
Всё. Встало.
Канализация у нас общая. Трубы старые, ещё с тех времён, когда здесь обещали нормальную жизнь. С тех пор обещания остались, а трубы сгнили.
- Мам, что это воняет? - спросила младшая, морща нос.
- Ничего, - сказала я. - Сейчас.
Я открыла окно. На улице мороз. Минус пятнадцать. Ветер сразу ударил в лицо, но запах всё равно остался.
Муж ещё спал. Пьяный. Как всегда.
Я разбудила его.
- Туалет встал, - сказала я.
Он приоткрыл глаза.
- И?
- Совсем. Всё обратно идёт.
Он сел, почесал грудь.
- А чё ты хотела? Дом старый.
- Делать что будем? - спросила я.
Он встал, заглянул в туалет, поморщился.
- Фу.
И ушёл на кухню.
- Делать что будем? - повторила я.
Он налил себе.
- Ничего. Потерпим.
Потерпим.
Это слово у нас как молитва. Только ни разу не помогло.
Через час стало хуже.
Запах заполнил весь дом. Дети начали кашлять. Старший сказал:
- Мам, у нас в школе так только в уличном туалете пахнет.
Я взяла ведро и пошла во двор. На мороз. В халате. Сапоги на босу ногу. Снег скрипел, как будто смеялся.
Соседка Светка выглянула.
- Ой, а ты чего с ведром?
- Канализация встала, - сказала я.
Она сморщилась.
- Ну вы даёте. Опять.
Слово «опять» у нас любимое. Как будто бедность - это привычка.
Я позвонила в аварийку.
- Очередь, - сказали там. - Ждите.
- У нас дети, - сказала я.
- У всех дети, - ответили.
Я пошла к соседям. К Петровичу. К Нине. Все пожимали плечами.
- Это общее, - говорили они. - Мы-то тут при чём?
Но я видела, что у них всё работает. Потому что кто-то скидывался, кто-то платил, кто-то «решал». А мы - нет.
К вечеру муж ушёл.
- Ты куда? - спросила я.
- В нормальный туалет, - сказал он и засмеялся.
Я осталась одна.
Дети терпели. Сжимали зубы. Младшая плакала и говорила, что хочет домой. Как будто мы были не дома, а где-то в чужой яме.
Ночью прорвало.
Я проснулась от запаха. Не просто запаха - вони. Я вскочила и увидела, что из-под унитаза полезло наружу. Медленно. Густо. Грязно.
Я закричала.
Дети вскочили. Старший закрыл младшей глаза.
- Мам…
Я не знала, что делать.
Я черпала ведром. Выносила. Скользила на полу. Плакала и чертыхалась. В доме стоял ад.
Утром пришла аварийка.
Двое мужиков. Грязные, злые.
- Чё тут у вас? - спросили.
- Вот, - сказала я.
Они посмотрели.
- Трубы менять надо.
- Сколько? - спросила я, уже зная ответ.
Назвали сумму.
Я села прямо на табурет.
- У меня нет.
- Тогда живите так, - сказал один. - Или договаривайтесь с соседями.
Соседи не договорились.
Нина сказала:
- Мы платили в прошлом году. Нам нормально.
Светка добавила:
- Это ваши проблемы.
Я мыла полы три дня. Хлоркой. Водой. Слёз не осталось.
Дети не ходили в школу. Стыдно. Воняет. Одежда пропиталась.
Муж вернулся пьяный.
- Ну что, всё?
Я посмотрела на него.
- Нет. И не будет.
Он пожал плечами.
- Ну живут же как-то.
И в этот момент я поняла: мы реально живём как в яме. В буквальном смысле. Где всё, что сверху, рано или поздно течёт к тебе. Где тебя заливает чужое дерьмо, а выбраться невозможно.
Я снова пошла в администрацию.
- Санитарные условия, - сказала я. - Дети.
Женщина посмотрела бумаги.
- Дом признан пригодным.
- Вы бы пожили, - сказала я.
Она холодно улыбнулась.
- У нас инструкции.
Я вышла.
Дома стало чуть лучше. Запах ушёл не до конца. Он как будто въелся. В стены. В одежду. В нас.
Дети снова начали терпеть. Я ставила ведро в угол. Ночью ходили тихо, как в тюрьме.
Соседи смотрели и молчали. Иногда смеялись.
А я поняла ещё одну вещь: бедность - это не только отсутствие денег. Это когда ты живёшь в грязи, которую не можешь убрать. В условиях, которые не можешь исправить. И все вокруг считают, что ты это заслужила.
И самое страшное - ты постепенно начинаешь верить, что так и должно быть.
Что ты не человек.
Что ты просто часть этой ямы.