Треск был негромкий. Даже не сразу поняла, что это. Сначала подумала - дрова осели. Потом запах пошёл. Не дым, а какой-то сухой, горький запах кирпича и пыли. Я подошла ближе, наклонилась и увидела трещину. Прямо по боку печи. Длинную. Чёрную.
Печь у нас старая. Её ещё дед клал. Кривая, перекошенная, но грела. Без неё дом - коробка. Газ у нас только в бумагах. Электричеством не протопишь - счётчик мотает, как бешеный.
Я стояла и смотрела на эту трещину, как на приговор.
На улице минус двадцать.
Дети сидели на полу, укрывшись куртками. Старший делал уроки при лампочке, младшая рисовала пальцем на запотевшем окне.
- Мам, холодно, - сказала она.
- Сейчас, - ответила я, хотя знала, что «сейчас» ничего не изменит.
Муж пришёл вечером.
Трезвый. Это было редкостью. Я даже обрадовалась на секунду, как дура.
- Печь треснула, - сказала я. - Топить нельзя. Опасно.
Он посмотрел мельком.
- Ну и?
- Надо чинить. Или новую класть.
Он хмыкнул.
- Денег нет.
- Я знаю.
- Ну вот и всё.
Вот это его «ну вот и всё» всегда ставит точку. Без обсуждений. Без вариантов.
Ночью стало холоднее.
Я топить не рискнула. Боялась угореть. Боялась пожара. Боялась, что дети не проснутся.
Мы спали в одной комнате. В одежде. Под всеми одеялами, которые были. Дыхание было видно в воздухе.
Младшая кашляла.
- Мам, мы замёрзнем? - спросила она.
Я обняла её.
- Нет.
Я снова врала.
Утром я пошла к соседу Петровичу. Он когда-то печи клал. Старый, злой, но за деньги делал.
Он вышел, посмотрел.
- Кранты, - сказал. - Надо перекладывать.
- Сколько? - спросила я, уже зная ответ.
Он назвал сумму.
У меня закружилась голова. Это было больше, чем я зарабатываю за два месяца.
- А подешевле? - спросила я.
Он посмотрел на меня с усталой злостью.
- Ты что, думаешь, я благотворительность тут развёл?
Я пошла дальше. К другому. К третьему. Все говорили одно и то же.
Дома муж пил.
- Печь чинить надо, - сказала я.
Он не отрываясь от бутылки:
- Ну потерпим.
- Дети замерзнут.
Он посмотрел на меня мутно.
- А мне что, почку продать?
Я вышла во двор.
Соседка Нина стояла у забора.
- Слышала, у вас печь треснула, - сказала она с интересом. - Ну вы даёте.
- Бывает, - сказала я.
- Детей жалко, - добавила она. - Хотя… сами виноваты.
Сами виноваты.
Вечером я всё-таки растопила. Немного. Осторожно. Трещина стала шире. Пошёл дым.
Я открыла окно. Дети кашляли.
- Всё, - сказала я. - Хватит.
На третий день я проснулась от того, что не чувствовала ног.
Пальцы онемели. Вода в ведре покрылась льдом. В доме было как в холодильнике.
Я поняла, что долго мы так не протянем.
Я пошла в администрацию.
Там тепло. Светло. Люди сидят в куртках не потому что холодно, а потому что «стильно».
- Печь аварийная, - сказала я. - Дети. Зима.
Женщина посмотрела бумаги.
- Очередь.
- Мы замёрзнем.
Она пожала плечами.
- Все мёрзнут.
- Может, временно? - спросила я. - Обогреватель, дрова?
Она посмотрела на меня внимательно.
- У вас муж есть?
- Есть.
- Пусть решает.
Я вышла.
Муж ничего решать не собирался.
Он ушёл пить. Сказал:
- Не выноси мозг.
Ночью младшая начала плакать. Её трясло.
Я сидела рядом, грела её руками, дышала на ладони и вдруг поняла: если она заболеет серьёзно, я даже согреть её не смогу.
Я думала о том, что в новостях говорят про какие-то программы, помощь, поддержку. Где-то там. Не у нас.
У нас - треснувшая печь, холодный дом, пьяный муж и соседи, которые смотрят, как мы мёрзнем, и считают это справедливым.
Через неделю я заняла деньги. Под огромный процент. Под честное слово. Под унижение.
Печь переклали кое-как. Тепло вернулось.
Дети радовались. Сидели у печки, грели руки.
А я сидела и считала.
Долг. Проценты. Еда. Свет. Кредиты.
Я поняла, что мы не просто бедные.
Мы живём на износе. Любая поломка - катастрофа. Любая зима - испытание. Любая надежда - ошибка.
И самое страшное - следующая трещина обязательно будет. В печи. В жизни. В нас.
И к ней мы никогда не будем готовы.