Они приехали утром.
Я как раз пыталась растопить плиту. Дрова сырые, дым идёт в дом, глаза режет. Младшая сидела на табуретке и тёрла глаза кулаками, старший собирался в школу, искал тетрадь, которую вчера использовал вместо подставки под ножку стола, потому что стол шатался.
В дверь постучали.
Не как соседи. Не нагло, не лениво. А коротко и чётко. Так стучат те, у кого есть власть.
Я сразу всё поняла.
Открыла.
На пороге стояли двое. Женщина в куртке с папкой и мужчина с каменным лицом. За их спинами машина. Чистая. Белая. Чужая для нашей улицы.
- Соцзащита, - сказала женщина. - Поступил сигнал.
Сигнал.
Я даже не спросила, какой. У нас тут всё - сигнал. Грязь во дворе - сигнал. Дети в старых куртках - сигнал. Муж пьяный - сигнал. Бедность сама по себе - уже преступление.
- Проходите, - сказала я.
Они зашли и сразу начали смотреть. Не на меня. Не на детей. А вокруг. Как следователи.
- Холодно у вас, - сказала женщина.
- Топим, - ответила я. - Дрова сырые.
Она что-то записала.
Мужа дома не было. Слава богу. Он ушёл ещё ночью. Если бы он был здесь, всё закончилось бы сразу.
- Где отец? - спросила она.
- На работе, - соврала я.
Она подняла глаза.
- Какой?
Я замялась.
- Временной.
Она снова записала.
Мужчина тем временем заглядывал в комнаты. В холодильник. В шкафы. Как будто искал не еду, а повод.
- Продукты есть? - спросил он.
Я открыла холодильник. Пустой. Пакет молока, половина батона, кастрюля с вчерашней кашей.
Он посмотрел.
- Скудно.
Я промолчала.
- Дети завтракают? - спросила женщина.
- Да, - сказала я. - Когда есть.
Она подняла брови.
Младшая подошла ко мне, вцепилась в рукав.
- Мам, кто это?
- Никто, - сказала я тихо. - Всё нормально.
Но уже было не нормально.
- Собирайтесь, - сказала женщина. - Детей надо показать.
- Куда? - спросила я.
- Проверка условий.
У меня подкосились ноги.
- Я с ними.
- Можно, - сказала она. - Если поедете спокойно.
Соседи уже выглядывали. Нина стояла у калитки. Светка курила и смотрела с интересом.
Я слышала, как Нина сказала:
- Я же говорила, допрыгаются.
Детей посадили в машину.
Младшая плакала.
- Мам, я домой хочу.
Я держала её за руку.
- Мы скоро вернёмся.
Я врала.
В кабинете было тепло. Слишком тепло. Белые стены. Запах чистоты. Такой, которого у нас никогда не было.
- Условия неудовлетворительные, - сказала женщина, листая бумаги. - Отопление слабое. Продуктов мало. Отец асоциальный.
- Он не всегда пьёт, - сказала я.
Она посмотрела на меня.
- Это не оправдание.
- Я работаю, - сказала я. - Я стараюсь.
Она кивнула.
- Все стараются.
Детей увели в другую комнату. Закрыли дверь.
Я сидела и ждала.
В этот момент я поняла: если они захотят, я их больше не увижу. Потому что у меня нет денег. Нет ремонта. Нет машины. Нет связей. Нет «нормальной жизни».
Есть только бедность. А бедность у нас - вина.
Через два часа их вернули.
- Пока оставляем, - сказала женщина. - Но мы будем наблюдать.
- Что значит наблюдать? - спросила я.
- Значит, что при следующем сигнале разговор будет другой.
Я знала, кто будет этим сигналом.
Нина. Светка. Любой, кому не понравится, что я не улыбаюсь.
Дома муж уже был.
Пьяный.
- Чё было? - спросил он.
Я посмотрела на него.
- Из-за тебя у меня могут забрать детей.
Он махнул рукой.
- Да брось.
И вот тогда я поняла ещё одну вещь.
Здесь ты виноват всегда. Если бедный - виноват. Если терпишь - виноват. Если не терпишь - тоже виноват. Если муж пьёт - ты виновата. Если уйдёшь - скажут, что детей бросила.
Выбора нет.
Есть только страх. Постоянный. Глухой. Что однажды утром снова постучат. И в этот раз детей увезут навсегда.
А соседи будут смотреть и говорить:
- Ну а чего она хотела.