В гостиной Анны Сергеевны, пропахшей лимонным пирогом и увядающими розами, собрались три барышни: сама Анна Сергеевна, особа тонкая и впечатлительная, Софья Ивановна, дама умная и практичная, и юная, но уже разочарованная жизнью, Елена Павловна. Самовар сердито пыхтел, отражая в медных боках их напудренные лица.
Анна Сергеевна вздохнула, поправляя кружевную салфетку под чашкой.
– Ах, мои дорогие, вы не представляете, какую скуку наводит на меня мой Николай Петрович! Целыми днями только и говорит о своих землях, об урожае… Словно я какая-нибудь крестьянка! А вчера, представьте, подарил мне серёжки! С жемчугом! Как будто я купчиха какая… Никакой романтики, никакой возвышенности!
Софья Ивановна громко фыркнула, отчего в чашке расплескался чай.
– Сережки с жемчугом? Да ты счастливица, голубушка! А мой Василий Егорович? Всю неделю ходит мрачнее тучи! Говорит, дела в лавке плохи. Будто я виновата! А вчера, вместо того чтобы пригласить меня в театр, заставил пересчитывать медяки! Ужас просто! Говорит, мол, "Софьюшка, ты у меня арифметик от Бога!" А я, между прочим, образование имею! В институте благородных девиц обучалась целый год, а он – медяки!
Елена Павловна, до этих пор молчавшая, пренебрежительно скривила губы.
– Да что ваши мужья! У меня, конечно, мужа нет, слава Богу. Но есть поклонник, один… как его… Дмитрий. Он, конечно, молод, пылок. Читает мне стихи всякие. Но стихи эти… тоска смертная! Все о луне, о звездах… Словно он ничего другого и не видел! А вчера, представляете, принес мне букет сирени! В декабре! Спрашивается, где он её взял? Не иначе как у какой-нибудь вдовы старой украл… Какая пошлость!
Анна Сергеевна, утирая невидимые слёзы кружевным платочком, проговорила:
– Ах, милые, как же женщины страдают! Такой возвышенной душе, как моя, так тяжело переносить эту прозу жизни!
Софья Ивановна, наливая себе еще чашку чая, заметила:
– Что верно, то верно. Мужики – они все одинаковые. Хоть помещик, хоть купец, хоть поэт – одна морока. Боюсь, Василий сегодня совсем без ужина останется. Лучше бы пирог съел. А то опять будет ворчать про мои траты…
Елена Павловна, зевая, добавила:
– Да уж, лучше бы Дмитрий купил коробку хороших конфет вместо этой жалкой сирени. От стихов сыт не будешь.
Анна Сергеевна задумчиво помешала чай ложечкой, роняя взгляд на кольцо с тусклым гранатом. – А ведь, признаться, бывали минуты, когда казалось, вот оно, счастье… Но нет, всё как дым, как мираж в знойный день. Николай Петрович умеет ухаживать, дарит подарки… но он никогда не поймет моих душевных порывов, моей любви к искусству. Ему бы только землю да скот…
Софья Ивановна отхлебнула чай. – Да что говорить, голубушки! Все они таковы. Мой Василий Егорович, до женитьбы, казался мне таким галантным, таким внимательным! А как свадьбу сыграли – словно подменили. Теперь только и слышу: «Софьюшка, расходы! Софьюшка, убытки!» Словно я не барыня, а экономка какая…
Елена Павловна, презрительно поджав губы, взяла с блюдца печенье и небрежно откусила кусочек. – Право, смешно слушать ваши жалобы. Хоть у вас мужья и есть, хоть какая-то стабильность. А я? Весь мой выбор – между скучающими уездными повесами и престарелыми генералами, ищущими утешение в юной невинности. И все они годятся в отцы! А Дмитрий… что Дмитрий? Молодой, глупый, нищий… Разве это жизнь?
Самовар сердито пыхтел, словно старый ворчун, соглашаясь с каждой их жалобой. А три барышни продолжали пить чай, сплетничать и жаловаться на свою нелегкую женскую долю, находя в этих жалобах странное и утешительное единение. И казалось, что в этой тихой гостиной, запах лимонного пирога и увядающих роз смешивался со стойким ароматом всеобщего женского недовольства. В конце концов, что оставалось делать? Женская доля – она такая.