И чем дольше я смотрел на фонари, тем явственнее чувствовалась простая мысль. Их красота была красотой ожидания, обещания. Они были похожи на замерзшие музыкантские инструменты в опустевшем оркестре. В их темных, пустых шарах уже таился будущий, теплый, желтый свет, который сгустит вокруг себя вечерний мрак, соберет под своим кругом падающие снежинки, превратит голые ветви в фантастические кружева. Но сейчас, днем, они молчали. И в этом молчании, в этой гордой, бесполезной на первый взгляд стойкости среди зимнего уныния, была своя особенная, щемящая прелесть.
И чем дольше я смотрел на фонари, тем явственнее чувствовалась простая мысль. Их красота была красотой ожидания, обещания. Они были похожи на замерзшие музыкантские инструменты в опустевшем оркестре. В их темных, пустых шарах уже таился будущий, теплый, желтый свет, который сгустит вокруг себя вечерний мрак, соберет под своим кругом падающие снежинки, превратит голые ветви в фантастические кружева. Но сейчас, днем, они молчали. И в этом молчании, в этой гордой, бесполезной на первый взгляд стойкости среди зимнего уныния, была своя особенная, щемящая прелесть.
