«Если вы любите страшные истории на ночь — подпишитесь»
Когда я очнулся в пустой палате, первой мыслью было: «Где я?»
Белые стены. Медицинская койка. Капельница, оборванная. На полу — пустая пластиковая бутылка. Свет сочился сквозь выбитое окно, запылённый, тусклый. Я с трудом поднялся, тело ломило, в голове — гул.
Я не знал, что за окном уже нет Лондона. Не в том виде, как раньше. Не знал, что прошло двадцать восемь дней с момента, как вирус ярости вырвался из лаборатории и начал уничтожать всё человеческое.
Меня зовут Алекс. Когда-то я был почтальоном. Теперь я — свидетель конца мира.
...
Первое, что меня поразило, когда я вышел на улицу, — тишина. Не просто отсутствие звуков, а гробовая, выверенная тишина. Как будто кто-то нажал «пауза» на всём городе.
Пыль лежала на машинах, витринах, скамейках. Газеты в киосках датированы почти месяц назад. Телефоны молчали. Ни одного человека.
Я шёл, цепляясь за остатки логики: может, эвакуация? Может, техногенная катастрофа? Но нигде не было ни табличек, ни армейских барьеров. Просто пустота.
На Трафальгарской площади я увидел первого.
Он сидел, прислонившись к памятнику. Лицо серое, глаза открыты, рот приоткрыт, будто хотел что-то сказать перед смертью. Рядом — высохшая кровь. Я подошёл ближе — и услышал. Шорох.
Он шевельнулся.
Я отпрянул. Тело дёрнулось в конвульсии, а затем… тишина. Он не был живым. Просто мышцы играли последние судороги.
На следующее утро я понял: я не один.
Сначала — звук. Далёкий, на грани восприятия. Будто кто-то царапает бетон. Потом — крик. Не человеческий. Более похожий на рёв боли и ярости.
Я спрятался в аптеке. Закрыл дверь шкафом. Сидел, прижавшись к стене, с куском арматуры в руке. Через окно видел, как кто-то пробежал по улице. Мельком. Быстро. Слишком быстро.
Он не смотрел по сторонам. Бежал как зверь. Ища цель. Нюхая воздух.
Я не знал тогда, что заражённые не мертвы. Они живы. Просто безумны. Вирус убивает всё, кроме злости. Он сжигает личность. Оставляет только жажду насилия.
...
Я встретил Сару и Керри на пятый день. Они прятались в торговом центре. Привлекла меня вывеска — «Вода и еда есть». Написано баллончиком.
Я постучал, и мне открыли.
Сара была лет тридцати. Бывший парамедик. Жёсткая. Без эмоций. Она сразу направила на меня арбалет. Керри — подросток. Тихая, с глазами, в которых не осталось детства.
Мы выжили той ночью вместе, когда группа заражённых прорвалась через задний вход. Сара убила одного. Я — другого. Потом мы сбежали.
Теперь мы втроём. Три остатка человечества. Мы ищем сигнал. Зов. Надежду. Но пока на горизонте только серые улицы, разрушенные дома и кровь.
(Продолжение следует)
Мы двинулись на север. Сара слышала, что военные устроили лагерь у старого колледжа. Там якобы есть электричество, фильтрованная вода и защита. Путь не близкий, но оставаться в городе было самоубийством.
Мы шли по подземке. Тоннели мрачные, стены запотевшие. Периодически попадались останки — не только заражённых. Кто-то застрелился. Кто-то умер от жажды. Некоторые тела были изуродованы. Как будто их ели — но не животные. Люди.
Керри шла молча. Иногда напевала себе под нос. Песню детскую, про солнце и дождик. От этого было только страшнее.
На станции «Кингс-Кросс» нас ждали.
Трое. Люди. Настоящие. Один держал дробовик, второй — копьё из трубы. Третий был с собакой.
— Выходите медленно, — сказал главный. — Если заражены — пуля в голову.
Мы вышли. Сара показала руку — без следов укусов. Я тоже. Керри просто стояла.
Они впустили нас. Их звали Маркус, Ли и Джек. Собаки — Лена. Они жили в метро уже третью неделю. Говорили, что наверху ад. Что армия бросила людей. Что радиосигналы — ловушка.
— Их больше, чем кажется, — сказал Джек. — И они стали... умнее.
Я не поверил. Но ночью понял, о чём он.
Один из заражённых проник в тоннель. Мы услышали стук. Ровный, ритмичный. Как будто кто-то подражал человеческим шагам. Потом — голос:
— Помогите. Я ранен. Есть кто?
Сара сорвалась. Побежала к проходу. Маркус еле успел её остановить.
— Это не человек, — сказал он. — Это они учатся. Подражают.
Это был момент, когда я понял: этот мир не просто рухнул. Он стал другим.
(Продолжение следует)
Маркус держал дежурство у прохода. Мы сидели у костра — слабый огонь в жестяной бочке. Сара расчесывала волосы Керри, которая впервые за всё время уснула. Я спросил:
— Вы давно здесь?
— Сначала были наверху, — ответил Джек. — Но после того, как «они» устроили засаду на выходе с крыши, мы поняли: туннели безопаснее. Хотя бы на время.
Ли добавил:
— Мы слышали, что в Скарборо есть баржа. Люди ушли по реке, держат путь на север. Но нет подтверждения. Только слухи.
Я смотрел в огонь. Огонь был настоящим. Единственным живым. Его не заменишь, не подделаешь. И только он, казалось, ещё напоминал, что мы люди.
Ночью нас разбудил лай Лены. Собака яростно тянула поводок, рыча в темноту тоннеля. Маркус уже держал дробовик. Джек включил фонарь. Вдалеке метнулся силуэт.
— Один, — сказал Ли. — Или притворяется.
— Мы уходим, — решительно сказала Сара. — Завтра утром. Сюда они придут. Все.
...
На рассвете мы покинули станцию. Шли молча. Керри крепко держала меня за руку. Сара вела, Джек сзади, держа собаку. Мы шли к поверхности, в надежде найти дорогу к колледжу.
Но когда вышли — Лондон был другим. В воздухе стояла вонь гари и плоти. Над городом кружили вороны. Дома — чёрные от копоти. Мы шли по улицам, по щиколотку в мусоре.
На повороте нас заметили.
Группа заражённых. Не бросились сразу. Сначала замерли. Как будто распознавали.
А потом — рёв.
Мы бежали. Сара упала. Я подхватил её, таща за плечо. Керри снова закричала — первое, что я от неё слышал: «Папа!»
Я не её отец. Но в тот момент… я стал им.
...
Мы прорвались. Ценой жизни Ли. Он остался, чтобы задержать их. Мы слышали выстрелы. Потом — только тишина.
Колледж оказался реальным. Застава. Проволока. Сторожевые. Они впустили нас. Проверили. Дали еду, воду. Постели. Мы выдохнули.
Но на четвёртую ночь я понял: мы попали в клетку.
...
(Продолжение следует)
Они были военными. По уставу. С формой, с оружием, с патрулями. Но было в их взглядах что-то... чужое. Как будто то, что они пережили, выжгло всё человеческое.
Командир звался капитаном Брайс. Сухой, жёсткий, всегда в чёрных перчатках. Он говорил вежливо, но в его словах не было ни капли тепла.
— У нас порядок. Дисциплина. Правила. Вы получите защиту. Но и от вас потребуется отдача.
Сначала всё казалось сносным. Питание по расписанию. Строгий распорядок. Обходы. Занятия. Сара помогала в медблоке. Я — в охране. Керри была с другими детьми, которых прятали в старом актовом зале.
Но на шестой день исчез Джек.
— Дезертировал, — сказал Брайс. — Вышел за периметр ночью. Видимо, сошёл с ума.
Я не поверил. Джек был осторожным. И он бы не ушёл без Лены. А собаку мы нашли на заднем дворе. Изрешечённую.
В ту ночь я услышал крики. Женские. Срывающиеся в хрип. Из подвала. Куда нас не пускали.
...
На следующий день Сара была бледная. Она показала мне руку — синяк от укола. Сказала, что её заставили лечить кого-то заражённого, запертого внизу.
— Они держат его живым, Алекс, — прошептала она. — Он... он уже не человек. Но они кормят его. Изучают. Думают, смогут контролировать.
Я понял — мы не в убежище. Мы в лаборатории. Подопытные.
На восьмую ночь мы решили бежать.
(Продолжение следует)
План был прост. Пока на смену заступают новички, Сара пробирается в медблок и крадёт ключ-карту. Я отвлекаю охрану, инсценируя аварию на дизельном генераторе. Керри ждёт нас у западного выхода, возле старой теплицы.
Мы были на грани. Сердце стучало в горле. Когда я вломился в дизельную и замкнул провода, по лагерю пошёл скрежет, фонари замигали. Началась суматоха. Сара появилась из темноты с карточкой в руке и пятнами крови на халате. Я не спрашивал, чья это кровь.
У выхода нас ждал Брайс. Он знал. Словно ждал именно этого момента. За его спиной стояли ещё двое с винтовками.
— Вы не понимаете, — сказал он. — Всё, что мы делаем — ради будущего. Ради контроля. Это можно остановить, Алекс. Но не бегством.
Я сделал шаг вперёд, медленно. Говоря спокойно:
— Тогда почему вы прячетесь? Почему запираете детей в подвал и держите чудовище на цепи?
Он не ответил. Просто кивнул.
Выстрел раздался откуда-то сбоку. Один из охранников упал. Сара выстрелила второй раз. В суматохе я схватил Керри и побежал. Сара шла за нами. Мы слышали крики, выстрелы, лай новой собаки, которую привезли недавно. Что случилось с остальными — не знаю.
Мы бежали в лес. Керри не плакала. Не кричала. Она просто повторяла: «Пожалуйста, только не в подвал.»
...
Мы добрались до шоссе. На обочине — автобус. Сгоревший. На капоте — выцарапанное: «МЫ ЖИВЫ. МЫ ШЛИ НА СЕВЕР.»
Мы пошли туда.
(Продолжение следует)
Мы шли по пустому шоссе. Слева и справа — заросшие деревьями холмы, асфальт растрескался от жары и времени. Машины, брошенные в спешке, стояли с открытыми дверями, словно люди просто исчезли. Иногда вдалеке виднелись чёрные следы пожаров. Иногда — ничего.
Керри шла между мной и Сарой. Она уже не спрашивала, где её мама. Не спрашивала, когда всё закончится. Просто шла, будто давно знала, что конца нет.
На третий день пути мы увидели дым. Тонкая струйка, поднимавшаяся над холмом. Мы прибавили шаг. Сердца забились чаще. Люди?
У подножия холма нашли свежие следы. Сапоги. Камуфляж. Колёса от телеги. И труп. Молодой парень, лицо разбито, глаза выедены птицами. Рядом — надпись на стене автобуса: «НЕ ДОВЕРЯЙТЕ ВЫЖИВШИМ».
Сара стиснула зубы. Мы пошли дальше, но уже осторожно. Прятались, шли по кустам, двигались молча.
К вечеру нашли деревню. Тихую. Сад зарос, дома пустые. Но у колодца был свет. Настоящий. Костёр. И четверо человек вокруг него.
— Стойте, — сказал я. — Сначала наблюдаем.
Мы ждали. Час. Второй. Они ели. Смеялись. Один даже играл на губной гармошке. Я не выдержал. Мы вышли.
— Мы не заражены, — сказал я. — Мы с юга. Нам нужна только еда и вода. Уйдём утром.
Их старший — женщина лет пятидесяти — поднялась. Улыбнулась.
— Мы знаем. Мы давно вас видим. Добро пожаловать. Теперь вы дома.
...
Ночь прошла спокойно. Слишком спокойно. Нам дали одеяла, суп, место у огня. Керри впервые спала крепко. Сара улыбнулась. Я почти поверил. Почти.
Утром я проснулся от звука шагов. Открылась дверь. Один из тех четверых — мужчина с серыми глазами — стоял с ружьём.
— Пройдёмся, Алекс. Есть, что показать.
Я вышел. Он повёл меня за амбар. Открыл люк в землю. Спустился первым. Я — за ним.
Там был запах. Запах гнили, старой крови и чего-то ещё. Стены из камня. Пол земляной. Клетки. Три. В одной — женщина. Живая. В другой — заражённый. Связанный. В третьей — мальчик.
— Мы изучаем, — сказал он. — Мы нашли способ. Если держать их рядом — можно вырабатывать иммунитет. Нюанс в дозировке. В контроле страха. Ты сильный. Ты нам подойдёшь.
Я ударил его. Гвоздь, найденный в стене, вошёл в шею. Он умер не сразу. Я выбрался. Сара ждала у костра. Керри — уже не было.
(Продолжение следует)
Я подбежал к дому, где спала Керри. Пусто. Только смятое одеяло, чашка с холодным супом. Я закричал. Сара метнулась к соседнему сараю. Тоже пусто. Никого.
Они уводили её. Тихо. Чисто. Заранее.
Мы с Сарой не говорили. Мы просто взяли ножи, взяли всё, что могли — верёвку, канистру бензина, фонарь — и пошли назад, к тому самому люку.
Спустились. Тот же запах. Теперь резче. Мертвей. Женщина в клетке уже не шевелилась. Мальчика не было. Заражённый — всё ещё живой, глаза дёргаются, как у бешеной собаки.
Сара нашла журнал. На обложке: «Эксперимент №14. Девочка, возраст 10. День второй.»
Я рвал страницу за страницей, пока не нашёл её имя. Керри. Там были записи пульса, реакции на стресс, уровень кортизола. Как лабораторное животное.
— Где они? — прошептала Сара.
Я знал.
...
Они держали её в старом зернохранилище, превращённом в центр эксперимента. Камеры. Мониторы. Люди в халатах. Но не учёные. Просто те, кто потерял рассудок и решил, что играют в науку.
Мы ворвались ночью. Один выстрел. Второй. Сара метко стреляла. Я шёл с топором. Без крика. Без колебаний.
Керри сидела на полу. Вся в крови. Но живая. Глаза остекленели. Рядом лежал мёртвый заражённый. Свободный. Свежий.
— Я не испугалась, — сказала она. — Я знала, вы придёте.
Мы сожгли зернохранилище. Полностью. Стояли, пока пламя не начало трескать крышу. Пока небо не стало оранжевым.
...
Теперь мы идём дальше. К северу. Мы — трое. Мы не ищем спасения. Мы ищем тишину. Где нет ни вируса. Ни лагерей. Ни экспериментов.
Только лес. И, может быть, вода.
Конец? Нет. Пока ты жив — это ещё не конец.