В атриуме дома консула стояла тяжелая, звенящая тишина, какую можно услышать только перед грозой или сразу после смерти. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь колоннаду, казался слишком ярким, слишком жестоким для того, что происходило в этих стенах.
Луций Юний Брут, первый консул и основатель Римской Республики, сидел в глубокой тени, отбрасываемой статуей богини Ромы. Он не шевелился. Его лицо, застывшее в гримасе, которую можно было принять за безразличие, скрывало бурю, разрушавшую человека изнутри. Левой рукой он судорожно сжимал свиток — тот самый донос, то самое доказательство измены, которое он сам, своей властью, превратил в смертный приговор.
Его пальцы на ногах были напряженно скрещены, выдавая нечеловеческое усилие, с которым он удерживал себя на стуле. Он не мог встать. Он не имел права обернуться.
За его спиной послышался ритмичный, тяжелый шаг. Стук сандалий по камню. Это были ликторы.
— Дорогу правосудию, — тихо прошептал кто-то у входа, но голос дрогнул.
В проеме показались носилки. На них лежали тела Тита и Тиберия. Сыновей Брута. Юношей, которые еще вчера пили вино, смеялись и мечтали о возвращении царей, о золоте и привилегиях, которые обещал им изгнанный тиран Тарквиний. Они предали молодую Республику. Они предали отца.
Брут, как консул, судил их. Брут, как отец, смотрел, как их привязывают к столбам. Брут дал отмашку ликтору опустить топор. Теперь закон был исполнен. Республика была спасена от предателей, даже если эти предатели носили его имя.
В другой части комнаты, залитой светом, разыгралась трагедия иного рода. Вителлия, жена Брута, услышав шаги, обернулась. Её рука, еще мгновение назад занимавшаяся рукоделием, теперь тянулась в пустоту, словно пытаясь остановить неизбежное.
— Нет Не может быть! — крик застрял у неё в горле, вырвавшись лишь сдавленным стоном.
Она увидела бледные, безжизненные ноги на носилках. Увидела запекшуюся кровь на ткани. Осознание ударило её сильнее любого оружия. Рядом с ней в ужасе жались дочери. Старшая, закрыв глаза, падала в обморок, не в силах вынести зрелища мертвых братьев. Младшая в страхе прижалась к матери, ища защиты, которой в этом доме больше не существовало.
Между мужчиной в тени и женщинами на свету висела незримая, но непреодолимая стена. Брезентовая драпировка, отделявшая мужскую половину от женской, казалась границей между долгом и чувством.
Брут слышал рыдания жены. Каждый всхлип был ударом бича по его сердцу. Он знал, что она никогда его не простит. Он знал, что, входя в историю как Отец Отечества, он переставал быть отцом для своей семьи.
Ликторы прошли мимо, их лица были бесстрастны, как и положено исполнителям закона. Носилки проплыли за спиной Брута, унося в небытие его будущее, его наследников.
Брут остался сидеть. Он смотрел в пустоту, туда, где за стенами дома шумел Рим. Рим, который теперь был свободен. Рим, который требовал жертв.
«Мы изгнали царей, чтобы закон был выше человека, — думал он, чувствуя, как холодеют пальцы, сжимающие проклятый свиток. — Сегодня я доказал это. Но боги, почему цена свободы всегда измеряется кровью самых близких?»
В тени статуи Рима сидел одинокий старик. Великий гражданин. И мертвый отец.
Если интересно, прошу поддержать лайком, комментарием, перепостом, и даже может быть подпиской! Не забудьте включить колокольчик с уведомлениями! Буду благодарен!