Жил-был в одной северной деревушке мужичок по имени Вован Чумакронов, которого за любовь к горячительным напиткам, опосля коих у него часто болела голова, прозвали Пирамидонычем. Но сам себя в моменты трезвости он просил называть Мизантропом Атитяевичем (очень уж он любил в любой беседе употреблять слово "тити").
Хотя моментов тех, по правде говоря, было не так уж много, а если еще честнее, то они практически отсутствовали. Сходит, бывалыча, Вовчик в сельпо, прикупит че покрепчее, да подешевше, ириску прихватит на закусь и навострит оглобли к дому своей любимки Нюрки Степановны. Та его обухом по спине огреет, шоб поспокойнее сделался, да приголубит. А он, радостный, бежит потом к мужикам и хвастается им во всех подробностях, в основном приукрашенных.
— А у нее во! — растопырит он руки, будто баобаб обхватить хочет. — А я во! — добавит, многозначительно подмигнув слушателям, словно интригу держит.
Мужики вытаращатся на него, рты пооткрывают, а он и рад стараться, свистит, ажно уши вянут. А опосля залезет Пирамидоныч на тачку с сеном, руку вперед выставит, по направлению к светлому будущему, и давай вещать:
— Товарищ, верь, придут они...
Потом забудется, бывает, на минутку и начинает про пятилетку орать или ещё про что, главное, шоб громко, зычно. Пока змий зелёный его из своих объятий не выпустит.
А если Вовчик перебарщивал с сивухой, то мог запросто стихами разговаривать. Собственного, так сказать, производства.
— На горе стоит статУя
А у ей в руках лопата,
Трудно жить ей, не балуя,
Коль харизма маловата..
Ну и дальше в таком духе. Мужички головами кивают одобрительно, хоть нифига не понимают. А тот, знай, старается.
А однажны в деревню неожиданно приехала настоящая поэтесса, которая заняла любимый пост Пирамидоныча и начала с него читать собственные стихи про какую-ту крови*щу, алтари, обрубки, жилы и прочие страсти.
Жители деревеньки притихли, стали креститься, кто-то под шумок развёл подле тачки костёрок. Со страху.
Но поэтка ничего не замечала и продолжала плеваться словами, проглатывая половину букв и срываясь на визг. В итоге люди разбежались, подумали, что она заклинания какие страшные выкрикивает. И только Вован замер в восхищении.
— Вот это даааа..., — блаженно протянул он и надолго приложился к горлышку бутылки. — А я так не умею.
Поэтесса замолкла, потом потрепала его по лысине и снисходительно сказала:
— Не переживайте, мил друг, я научу вас. Как приеду в следующий раз, так и научу.
И с тех пор ждал её Вован на том же месте, только изредка в сельпо бегал, для вдохновения.