Внеплановая операция
Сергей Михалыч, хирург с сорокалетним стажем, закрывал последнюю плановую аппендэктомию. Операционная затихала, инструменты звенели уже не так резко, анестезиолог клевал носом у своего аппарата. Дежурство подходило к концу, и мысли Михалыча плавно перетекали к холодному пиву и дивану. До конца смены оставался час.
И тут замигал красный световой сигнал «Шоковая». В двери вкатили каталку. На ней лежал молодой парень, бледный как полотно, с руками, судорожно вцепившимися в живот.
—Привезли с улицы, — отдышавшись, проговорила санитарка. — Говорит, внезапно резко заболело. В районе эпигастрия.
—Давление? — уже на автомате спросил Михалыч, надевая новые перчатки.
—Падает. Десять на шесть.
—Готовимся к лапаротомии. Быстро. Предполагаем прободную язву или мезентериальный тромбоз. Группу крови узнать успели?
—Нет. Без документов.
Внеплановая, — с тоской подумал Михалыч. Самое ненавистное слово для уставшего хирурга. Неизвестность, спешка, высокий риск. Но отключать внутренний автопиilot он уже не умел. Его тело и разум сами входили в рабочий режим, холодный и точный.
Разрез, доступ. Внутри брюшной полости — неожиданная картина. Ни перфорации, ни тромбов. Органы были на месте, но... странного, тусклого, сероватого оттенка. И абсолютно неподвижны. Ни малейшей перистальтики кишечника, ни пульсации на брыжейке. Как у прекрасно сделанного муляжа.
—Что за чёрт? — пробормотал ассистент.
—Не знаю. Возьми биопсию, срочно на гистологию. И включи УЗИ-датчик.
Пока ассистент возился, Михалыч внимательнее осмотрел «органы». Их текстура была идеально гладкой, неестественной. А на задней стенке брюшины, там, где должна быть аорта, он увидел не сосуд, а плотный, темно-синий шнур, уходящий вглубь, за пределы операционного поля. Он потянул за него осторожно пинцетом.
И мир дрогнул.
Не дрогнул даже — мигнул. Яркий свет операционной лампы на долю секунды сменился тусклым, желтоватым свечением, исходившим откуда-то сверху. Звон инструментов превратился в гулкий, металлический лязг. В носу запахло не стерильным раствором и кровью, а машинным маслом, озоном и пылью.
Михалыч зажмурился. Открыл. Он стоял не над операционным столом, а в тесном, заваленном хламом техническом тоннеле. Его руки были в перчатках, но они сжимали не скальпель, а какой-то сложный, искрящийся инструмент, похожий на паяльник. Перед ним зияла вскрытая панель какого-то агрегата, от которого отходил тот самый синий кабель. А внутри, среди пучков проводов и светодиодов, пульсировало что-то органическое, больное, покрытое язвами и странными наростами.
— Главный? — раздался голос не анестезиолога, а хриплого, механического существа, присевшего рядом на корточки. Его лицо было маской из оптических сенсоров. — Нашли причину сбоя? Он опять материализует ненужные биологические симулякры в секторе семь. Ложные боли, ложные пациенты.
Михалыч... нет, тот, чьи воспоминания и навыки вдруг хлынули в него, — Главный Инженер Аргон — молча кивнул. Его сознание раздваивалось. Он был и Сергеем Михалычем, хирургом из городской больницы №4, и Аргоном, техником, обслуживающим гигантский город-корабль «Эдем», летящий к далекой звезде. «Пациент» на столе был не человеком, а нейроинтерфейсом корабля, который из-за вирусного сбоя начал проецировать в реальность симуляции несуществующих болезней своих давно уснувших биологических пассажиров.
— Нужно вырезать поврежденный контур, — проговорил он голосом, который звучал чужим эхом в его собственной голове. — Иначе симуляция усилится и перезапишет реальные параметры систем жизнеобеспечения.
Он снова посмотрел на пульсирующую, больную плоть среди железа. Это была иллюзия. Но она была настолько совершенной, что корабельный ИИ сам начал в неё верить, тратя ресурсы на поддержание несуществующей жизни. Угроза была реальной.
Его руки, руки хирурга, дрогнули. Резать «орган»? Но это же... Это казалось живым!
—Главный, вы замешкались, — сказал механический ассистент. — Симуляция крепчает. Смотрите.
Аргон-Михалыч поднял глаза. Стены тоннеля поплыли, замелькали, и на секунду он снова увидел белый потолок операционной, испуганные лица медсестёр. Потом образы смешались. Перед ним лежало одновременно и тело юноши с разрезом на животе, и развороченная панель с больным нейро-органом. Он чувствовал и холодок операционной, и горячий, сухой воздух технического отсека.
Иллюзия боролась с реальностью за его сознание. И проигрывала. Потому что в памяти Аргона были десятилетия полёта, холод звёзд за бронированным иллюминатором, вкус рециклированной воды. А в памяти Михалыча... было всё то же самое. Только под другим соусом. Однообразная работа, коридоры больницы вместо тоннелей корабля, пиво вместо питательного геля. Была ли его жизнь менее иллюзорной, чем эта навязываемая симуляция?
Он сделал выбор. Не как хирург, спасающий человека. А как инженер, спасающий корабль. Его инструмент (скальпель? паяльник?) точным движением иссек синий кабель и удалил поражённый вирусом биокластер.
Раздался оглушительный, беззвучный вопль. Не в ушах — в самом сознании. Мир затрещал по швам.
Свет лампы ударил в глаза так резко, что он зажмурился. Под ногами снова был липкий от чего-то пол операционной, а не металлическая решётка. В ушах — назойливый писк кардиомонитора, вытягивающий ровную линию.
—...не смогли. Остановка сердца, — устало сказал кто-то.
—Что это вообще было? Органы как будто резиновые... — это голос ассистента.
Михалыч отшатнулся от стола. На нём лежал тот самый молодой парень. Мёртвый. Его разрез был аккуратно ушит. Всё по протоколу.
Санитарка накрывала лицо простынёй. На мгновение ткань прилипла, обрисовав контур. И Михалычу показалось, что это не лицо человека, а гладкая, блестящая поверхность интерфейсной панели с потухшими индикаторами.
Он вышел из операционной, срывая с себя окровавленный халат. Руки дрожали. В кармане брюк ждал комок — он сунул его туда на автомате, ещё в тоннеле. Михалыч разжал ладонь. В ней лежал не биологический образец, а обгоревшая микросхема и клочок синего оптического волокна.
Из динамика громкой связи понеслось: «Дежурная бригада — в приёмное отделение. Поступление. Травма грудной клетки, предположительно пенетрация».
Это был его выходной. Он должен был идти домой. К пиву. К дивану. К иллюзии простой, понятной жизни.
Сергей Михалыч глубоко вздохнул, запах больничного антисептика заполнил лёгкие. Он выбросил микросхему в мусорный бак для опасных отходов, взял со стойки чистый халат и направился к приёмному покою. Внеплановая операция всегда была лишь вопросом времени. И сейчас ему нужно было понять, в какой из реальностей он будет её проводить.