Он пришел не с моря, как обычно, а со стороны «Эко-Плюса» — гигантского завода по переработке всего на свете, гордости нашего городка. Сначала мы думали, просто смог, аномалия. По ТВ веселый ведущий, щурясь в камеру, советовал закрыть окна и не паниковать. «Технические неполадки устраняются в штатном режиме».
Но туман не рассеивался. Он был густой, молочно-желтоватый, и пах не серой, а странно-сладковато, как леденцы от кашля, застрявшие в кармане старого пальто. Этот запах был первым признаком того, что что-то пошло не так по-настоящему.
Потом завыли сирены. Уже не предупреждающе, а панически, захлебываясь. Сообщение на телефонах было лаконичным: «НЕ ВЫХОДИТЕ. ТУМАН ТОКСИЧЕН. ОЖИДАЙТЕ ДАЛЬНЕЙШИХ УКАЗАНИЙ».
Мы с Ликой ждали. Смотрели из окна нашей «двушки» на девятом этаже, как желтая вата поглощала улицы, машины, деревья в парке. Связь то пропадала, то появлялась. В интернете — хаос: одни писали, что это выброс цианидов, другие — что экспериментальные наночастицы, третьи — что вообще божья кара. Правду, как всегда, затянуло в первую очередь.
На вторые сутки закончилось электричество. Батареи на телефонах сели. В квартире стало тихо, страшно тихо, если не считать приглушенного гула, который издавал туман за стеклом — низкого, навязчивого, как шум крови в ушах.
Мы увидели первого «туманника» на третий день. Так мы их потом назвали. Человеческая фигура, медленно бредущая по проспекту внизу. Контуры были размыты, плыли, будто и он сам был слеплен из этой желтой мути. Он не падал, не кашлял. Он просто шел, пошатываясь, и на месте его головы был лишь бесформенный сгуток тумана, повторяющий овал. Мы с Ликой молча вжались в стену, боясь, что он посмотрит вверх.
Но туманники не смотрели. Они просто существовали. И их становилось больше. Они выходили из подъездов, где кончилась еда, или где их настигал страх одиночества. Туман впускал их в себя, и они становились его частью. Ходячими маяками смерти.
На пятый день мы услышали стук в дверь. Тупой, настойчивый. Не «спасите», не «откройте». Просто тук-тук-тук, как метроном. Лика схватила меня за руку, ее пальцы были ледяными. В глазок было видно только желтое марево, заполнившее весь этаж. И контур — высокий, знакомый. Это был наш сосед, дядя Коля, ветеран, который всегда угощал нас яблоками со своей дачи. Но теперь у него не было лица. Только клубящаяся, плотная пелена там, где должны быть глаза, нос, рот.
Он простоял у двери час, а потом ушел. Мы не дышали.
Голод и жажда сделали свое. Бутылки с фильтрованной водой опустели. Последняя банка тушенки была деликатесом прошлой ночи. Мы сидели на кухне, в полумраке, и слушали, как наш мир сжимается до стен этой квартиры. И до звуков за окном. Иногда доносился крик — короткий, обрывающийся, будто его тоже поглотила густая масса. Потом — тишина, нарушаемая только тем самым гудением.
«Я не могу больше здесь сидеть», — прошептала Лика на седьмой день. Губы у нее потрескались, глаза провалились. — «Мы умрем тут от голода, даже не попытавшись. Машина в подземном паркинге. Если доехать до шоссе… Там, за городом, его нет. Я видела в начале, по телику».
Она была права. Туман держался в границах города, как в чаше. Но между нами и машиной была сотня метров открытого пространства, пропитанного смертью.
Мы пошли на восьмой. Обмотали лица влажными полотенцами, натянули по три слоя одежды, взяли фонарик, который еще работал. Дверь открылась с тихим скрипом. Коридор был пуст, но весь заполнен тем же светящимся желтым мраком. Он был холодным и влажным, как дыхание больного зверя. Мы бежали, держась за руки, к лестнице. Лифт, конечно, не работал.
Вой стоял в ушах. Он проникал под кожу, вибрировал в костях. На третьем этаже мы увидели одного из них. Туманник стоял спиной, глядя (если это можно было назвать взглядом) в распахнутую дверь чьей-то квартиры. Он медленно повернулся. На месте лица клубился вихрь, более плотный, чем окружающий туман. В нем на мгновение проступило что-то — тень черт, знакомое родимое пятно на щеке. Миссис Эллиотт из пятого этажа. Она сделала шаг к нам.
Мы сорвались вниз сломя голову.
Подземный паркинг встретил нас гробовой тишиной и странной чистотой воздуха. Туман сюда не проник, лишь стелился тонкой дымкой у въезда. Наш седан стоял на своем месте. Ключи дрожали в моих руках, но двигатель завелся с первой попытки. Свет фар прорезал желтую пелену у выезда.
«Просто прямо, — бормотала Лика, впиваясь ногтями в мою куртку. — Прямо и все».
Я вжал газ. Резина взвыла. Мы вырвались из бетонного устья паркинга в ад.
Туман был таким густым, что свет фар отражался от него, как от стены, ослепляя нас самих. Я ехал почти на ощупь, по памяти, вдоль бордюра. Контуры домов плыли мимо, как призраки затонувших кораблей. Иногда в желтизне проступали фигуры. Они не преследовали нас. Они просто были. Часть пейзажа. Часть тумана.
И вдруг — ребенок. Маленькая девочка в ярко-розовом платьице, стоящая посреди дороги. Она плакала, закрывая лицо руками. Живая. Настоящая.
Я резко ударил по тормозам. Машину занесло.
«Не останавливайся!» — закричала Лика, но было поздно.
Девочка подняла голову. Из-под ладошек струился не слезы, а тот самый сладковатый желтый туман. Он вырывался клубами из ее глазниц, рта, ушей. Ее плач был звуком этого гула, превращенным в подобие человеческого голоса.
Я рванул с места, давя на газ, не глядя в зеркало. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Лика рыдала, уткнувшись лицом в колени.
Мы вырвались на окружную дорогу. Туман начал редеть. Из желтой стены он превратился в дымку, потом в легкую мглу. И вот, впереди — чистый, холодный, невероятный солнечный свет. Он резал глаза после дней в полумраке.
Я вывел машину на обочину, заглушил двигатель. Мы сидели, дрожа, и смотрели назад.
Город лежал под идеальным куполом из желтого тумана. Он блестел на солнце, как огромный, ядовитый жемчуг. Красиво и абсолютно безнадежно. Там, внутри, больше не было ни сирен, ни криков. Только гул. И те, кто стал его частью.
Мы уехали. Нас подобрала военная колонна через три часа. Отвели в карантин, задавали вопросы. Ученые в защитных костюмах что-то бормотали о «симбиотической коллоидной форме», о «массовой психосоматической материализации вины» — вины за сбросы, за молчание, за удобство в обмен на будущее. Они говорили, что туман не просто убивает. Он ассимилирует. Поглощает память, личность, оставляя лишь физическую оболочку, управляемую коллективным отчаянием и ядом.
Я иногда смотрю на спутниковые снимки в сети. Купол над городом держится. Он даже немного вырос. А по ночам, если прислушаться к абсолютной тишине нашего нового, безопасного дома, мне кажется, я слышу тот самый гул. Он тихий-тихий. И он не снаружи.
Он где-то внутри, под грудной клеткой, сладковатый и навязчивый, как воспоминание. Как вопрос: а что, собственно, мы вынесли из того тумана? И не несем ли мы его крошечную частицу в себе, ожидающую своего часа?