Вьюга — самое неприятное, что может случиться с тобой на улице. Особенно когда она застаёт врасплох. Колкие мелкие снежинки, подхваченные и закрученные ветряными воронками, бьют по лицу и лезут в глаза. Иной раз их не открыть, чтобы разглядеть дорогу, — тут уж не до наслаждений, единственное желание — поскорее добраться до безветреного местечка. Но если смотреть на вьюгу из окна тёплого и уютного дома, где потрескивает очаг, а на столе стоит чашка какао, наполняя пространство манящим шоколадным ароматом, — снежная злодейка уже не кажется такой безжалостной. Она становится частью уюта, его белой, кружащейся рамой.
Именно из окна такого домика Сенька наблюдал за быстрым танцем снежинок, которые играли с ветром в какую-то только им ведомую игру. Он во все глаза смотрел в окно, пытаясь понять её правила, но танец был лишён всякой логики. В конце концов, Сенька со вздохом решил просто насладиться самим фактом выпавшего снега. Вчера, двадцать девятого декабря, когда он приехал к дедушке на каникулы, на перроне вокзала его встретил не только дедушка, но и серый, унылый дождь. Ещё вчера Сенька думал, что Новый год не наступит — ему просто не положено наступать без снега. А сейчас он с облегчением смотрел в окно и понимал, что надежда есть. Ему отчаянно нужна была эта надежда, это чудо — что-то настоящее и светлое, что можно будет крепко-накрепко запомнить. А то в последнее время многие хорошие воспоминания из дома казались какими-то блёклыми, будто кто-то старательно стирал их по краям, оставляя только смутное чувство тревоги.
Одиннадцатилетний Сенька переживал не лучшие времена. Родители отправили его к бабушке с дедушкой, чтобы, как выразилась мама, «разобраться в отношениях». Но Сенька прекрасно понимал, что разбираться ни она, ни папа не хотели. Просто не умели. В последнее время в их квартире частенько звучало страшное, шипящее слово «развод», и Сенька, конечно, догадывался, что оно значит.
«Ну что, Арсений Палыч, приуныл?» — послышался голос деда. Он вошёл в дом, неся в руках охапку дров. Свалив их у печки, дедушка разделся и плюхнулся в своё любимое кресло-качалку, которое ответило ему приветственным жалобным скрипом, будто ворча, что его потревожили.
Дедушка уставился в окно, будто что-то или кого-то там увидел, но потом махнул рукой и, накинув на колени плед, пробормотал себе под нос: «Показалось, наверное». Сенька тут же уставился в окно, но ничего, кроме снежинок и темноты, не увидел. «Что показалось, деда?» — любопытство сменило невесёлые мысли, и он пододвинулся поближе.
«Да не бери в голову», — отмахнулся тот. — «Привиделся мне Похититель воспоминаний, но откуда ему тут взяться?»
«Похититель воспоминаний?»— словно какую-то тайну, шёпотом повторил Сенька.
«Да неужели, Арсений Палыч, ты о нём не слышал?» Сенька мотнул головой и придвинулся ещё ближе. Дед внимательно оглядел мальчишку и начал свой рассказ: «Давным-давно, в одной деревушке, похожей на нашу, но только поменьше, дворов на пятнадцать, жил-был в одной семье мальчонка. Семья та была небольшая — папа, мама и он. Маленькая семья-то по тем временам, но дюже дружная и весёлая. Новый год они встречали весело, с играми, гуляниями, угощениями и подарками. И каждый праздник был для них важным и тёплым воспоминанием. И всё бы хорошо, да только жила в тех краях колдунья. В молодости отца семейства того сильно она любила, да не на неё выбор его пал. Вот и затаила она обиду. Вырос сынок, захотел свой дом строить, свою семью завести. Тут та колдунья своё чародейство и проявила — наслала она на сына чары, чтобы тот родителей позабыл совсем. А вспомнил только когда сам стариком станет. Так оно и случилось. Вернулся сын в отчий дом, а родителей нет уже на белом свете. Горько он заплакал, стал вспоминать, как они жили дружно. Да только ничего вспомнить не смог. Вот какие сильные чары у колдуньи. С тех пор говорят, ходит он по домам и похищает воспоминания других, в надежде найти свои и обрести покой. Да только разве ж найдёт он их?»
Сенька поёжился. Грустно и мрачно стало на душе от дедушкиного рассказа, и в то же время — жутко интересно. «И что же, он теперь никогда свои воспоминания не найдёт и не успокоится?» — засомневался Сенька.
«А о том никто знать не может», — протянул дедушка, потягиваясь в кресле.
«Опять ты парню голову своими сказками морочишь», — подала голос бабушка, которая всё это время тихонько вязала что-то в уголке. «Ты, милый, не слушай его. Иди-ка лучше умываться да спать, время-то уже гляди какое позднее».
Сенька неохотно слез с лавки и отправился в сени умываться. Вода была ледяная, от неё сразу проходила любая дрема. Возвращаясь, он на мгновение замер у окна. Вьюга стихла. Снег теперь падал ровно, большими хлопьями, словно пух. И в этой внезапной тишине ему показалось, что за стеклом, в самой гуще темноты между двумя снежинками, мелькнуло бледное, вытянутое лицо. Оно было печальным и бесконечно усталым. Сенька зажмурился, сердце ёкнуло. «Показалось», — тут же убедил он себя, вспомнив деда. Он быстро потушил свет и юркнул под тяжёлое бабушкино одеяло.
Но даже с закрытыми глазами он видел то лицо. И ему почему-то стало не по себе от тишины. От той странной, абсолютной тишины, в которой вдруг не стало слышно ни привычного поскрипывания половиц, ни гула ветра в трубе, — будто кто-то натянул над домом гигантский колпак из ваты, поглотив все звуки. Все, кроме нарастающего стука собственного сердца, да дедушкиного похрапывания.