Когда была маленькой, часто гостила у кумовьев Сергея и Ольги. Жили они в посёлке у Сергиева Посада, держали коров, овец, коз, кур, собак.
Сергея я почти не видела - все время был на работах, а Ольга, пышная красивая женщина, занималась хозяйством: кормила и доила коров, топила молоко в печи, готовила творог, сливки, масло, а потом развозила их на машине по своим заказчикам.
У кумовьев были старший сын Сергей и три дочки - Маша, на два года меня старше, и двойняшки - Ксюша и Света, на два года младше. Так вот, с ними мы и возились большую часть времени.
Ходили вместе к колодцу за водой на краю посёлка. Потом в доме сделали скважину, но вода в ней была холодная и мы грели её в больших чанах, когда купались или стирали белье.
Днём мы выходили выгуливать овец.
8-летние Ксюша и Света громко окликали овец и выводили их из хлева в поле с заднего двора, а потом залезали на самых больших баранов верхом и дальше уже руководили "с высоты". Овцы послушно повиновались.
Я присоединилась к Ксюше и Свете и залезла на овцу, держась за густую шерсть. Я была тяжелее девочек, и она это давала понять недовольным блеянием. А мне было весело на её мягкой спине, и я плотнее обхватывала её ногами, чтобы не упасть.
С нами были рыжий пёс Батон и чёрная собака Багира, бежали рядом с радостным лаем.
Батон и правда был батоном: круглый с короткой густой шерстью, всегда с улыбающейся мордой. Наверно, с тех пор я полюбила рыжих собак.
Стояла зима.
Поле - широкое, покрытое снегом, везде тут и там торчали пучки жухлой травы и сухие прутики. За полем - полоска тёмного леса. По вечерам оттуда был слышен вой волков, протяжным звуком разносящийся по тишине посёлка. Ему отвечало короткое лаяние деревенских собак, и вскоре всё умолкало.
Этот вой из далёкого леса волновал моё детское воображение: волки всегда ассоциировались у меня с чем-то таинственным, с русскими сказками, были частью чего-то древнего, чего я не могла объяснить.
Однажды я увидела на снегу след какого-то животного, возможно большой собаки, но наличие волков под боком не исключало последних.
- Да это не волк, они близко к домам не подходят, это енотовидная собака! - говорила Ксюша
- Да нет, у енотовидных собак не такие большие лапы, это кто то другой, - говорила Света
Так или иначе мы не стали докапываться до сути, а побежали делать домашние дела, которых было невпроворот.
Обязательное дело - навоз, которого от пяти коров была тьма, и его надо было убирать денно и нощно. Для меня это было забавой, а для девочек - тяжкая каждодневная ноша, но вместе мы быстро управлялись.
Там же я впервые научилась доить козу. Занятное дело, требующее собранности. "Терапевтично", - сказала бы я сейчас.
Возле хлева - бочка. Как-то заглянула туда, а там - петух, примерзший ко льду. И непонятно, как давно он уже там. Для меня - ребёнка - это был ужас: почему его никто не вытащит? Он что, так и останется там навсегда? Почему-то смерть никак не складывалась с моим представлением о месте, где всё пышет жизнью, и всё мое существо отрицало ее.
Ночью, когда ложилась темень, можно было выйти и долго стоять, пока не замерзнут руки в варежках, и смотреть, как за черной полоской леса, далеко-далеко мерцают огоньками другие деревни, а справа на горизонте светлой полоской горит зарево от города.
И было так хорошо - просто стоять и слушать эту синюю тишину, пробирающуюся в самые твои ткани, мышцы, кости. И холод не чувствовался,и страха не было, только необъяснимая радость, которую хотелось сохранить навсегда.
А потом возвращаешься в тепло и пьёшь за большим столом кружку горячего молока, от которого теплота растекается по телу и начинает хотеться спать.
Посреди дома - печь, главный обогреватель и разделитель кухни от большой жилой комнаты. Если прислониться к белым кирпичам - горячая, как лоб ребёнка с высокой температурой.
Сверху на печи лежанка, на ней - постельное белье в цветочек, мягкое, как у бабушек в деревнях.
Но когда ложишься спать, на самой печке очень твёрдо, и надо приспособиться, чтобы уснуть. Лежишь и чувствуешь, как пахнет горячей глиной и печь окутывает тело жаром и словно вытягивает из тебя - тебя, твой дух, твои соки, но и это блаженно и приятно.
И ты знаешь, что если заболеешь, печка обязательно вытянет из тела хворь и на следующий день любая простуда уйдет.
Утром просыпаешься, тянешься в комнате, где тихо и уже светло. Кушаешь гречку с молоком и крупным сахаром, а потом бежишь на улицу к Батону и Багире, а дальше - снова поле, снег, домашние дела.
По воскресеньям ездили в Лавру на Литургию.
У входа в монастырь - всегда очень много галок. Их крики до сих пор напоминают мне Лавру, где бы я ни услышала их голос.
Дальше - служба, общение с монахами, набирание святой воды.
Потом мы покупали пирожки - с картошкой и капустой, но чаще всего их съедали голуби, облеплящие нас со всех сторон, садящиеся на руки и голову.
И мы отдавали им еду, звонко смеясь и жмурясь от хлопающих по лицу крыльев.
Прошло 14 лет, и этот опыт приземленной, простой жизни, близкой к моим глубоким корням, остался в моей летописи как что-то светлое, живое, настоящее.
В последнее время ярко всплывают эти уже почти забывшиеся образы. Может, потому что зима, а может, потому что внутри проснулась необъяснимая тоска по чему-то широкому, большому, что всегда было необходимо.
Нет, я не собираюсь заводить коров и готовить еду в печи. Но теперь мне все яснее приходит понимание, что дом и семья - эта та тишина, широта и смыслы, которые ищет человек.