— Ты сдал мои золотые серёжки, подарок покойного отца, в ломбард, чтобы перекрыть долг своего дружка? Ты назвал это мужской взаимовыручкой? Нет, это воровство у собственной жены! Я пишу заявление в полицию, а ты собираешь манатки и валишь к своему драгоценному другу! — Анна произнесла это пугающе ровным тоном, стоя в дверях гостиной. В руках она держала открытую бархатную коробочку, внутри которой сияла лишь пустота — темно-синяя, пыльная обивка, хранящая вмятины от тяжелого золота.
Павел, развалившийся на диване в позе морской звезды, даже не сразу отреагировал. На экране телевизора мелькали кадры какого-то боевика, заглушая слова жены звуками выстрелов и визгом шин. Он лениво почесал живот под растянутой футболкой, на которой красовалось пятно от кетчупа, и, не поворачивая головы, сделал звук тише. Только когда смысл фразы дошел до его расслабленного мозга, он с неохотой оторвал взгляд от экрана и посмотрел на Анну с выражением скучающего снисхождения.
— Ань, ну чего ты начинаешь? — он вздохнул так, словно его попросили вынести мусор в дождь. — Я же тебе русским языком сказал еще утром, но ты убежала, не дослушав. Это временно. Олег встрял конкретно, там счетчик включили. Ему коллекторы дверь поджигали. Мне что, надо было смотреть, как человека прессуют?
— Ты украл мои вещи, — Анна шагнула в комнату. Она была уже одета для ужина — строгое черное платье, укладка, легкий макияж. Но отсутствие массивных золотых сережек с рубинами, которые всегда были финальным штрихом её образа, делало её лицо каким-то голым и беззащитным. Или, наоборот, хищным.
— Не украл, а позаимствовал, — поморщился Павел, беря с журнального столика пульт и вертя его в руках. — Мы семья или кто? У нас бюджет общий. Значит, и активы общие. Я же не пропил их, не на баб спустил. Я человека спас. Ты бы гордиться должна, что у тебя муж не крыса, которая друзей кидает. Во вторник зарплата у него, он всё отдаст, выкуплю я твои висюльки. Делов-то.
Анна смотрела на него и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает застывать ледяной ком. Она помнила этот день. Ей было двадцать пять, отец уже тогда сильно болел, ходил с палочкой, дыхание давалось ему с трудом. Он копил на эти серьги полгода, откладывая с пенсии и подработок сторожем, чтобы подарить ей на юбилей что-то «вечное», как он говорил. «Золото, Анечка, оно всегда цену имеет, это твоя страховка на черный день». Он умер через три месяца. А теперь этот лысеющий мужчина на диване, которого она по какой-то нелепой ошибке называла мужем, называет память отца «активом» и «висюльками».
— Ты рылся в моем шкафу, — констатировала Анна, подходя ближе. Она не мигала. — Ты знал, где лежит шкатулка. Ты знал, что я ее прячу в глубине полки с бельем. Ты специально дождался, пока я уйду на работу, перевернул мои вещи, нашел золото и отнес его скупщику. Это не заимствование, Паша. Это кража со взломом доверия.
— Ой, давай без патетики, а? — Павел раздраженно бросил пульт на диван. Пружины жалобно скрипнули. — «Рылся», «прячу»... Ты сама говорила, где что лежит. Я просто взял то, что лежало мертвым грузом. Они у тебя там пылились полгода. Какая разница — лежат они в шкатулке или неделю полежат в сейфе ломбарда? Зато Олегу голову не проломят. Ты эгоистка, Аня. Думаешь только о своих тряпках. У человека беда, а ты из-за кусков металла готова мужа уголовником выставить. Полиция... Смешно. Кто у тебя заявление примет? Мы в браке, имущество нажито... ну, короче, общее.
Он был так уверен в своей правоте, что это даже восхищало. Степень его наглости перешла ту черту, за которой начинается патология. Он искренне не понимал, почему она стоит над ним, как скала, а не бежит на кухню разогревать ужин. Для него это было мелкое бытовое недоразумение, вроде не купленного хлеба.
— Эти серьги были куплены моим отцом до брака с тобой, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла Анна. — Это не совместно нажитое имущество. Это личная вещь. И ты сдал их за копейки. Я знаю, сколько дают в ломбарде за лом. Ты взял тысяч пятнадцать? Двадцать? Столько стоит твоя дружба?
— Тридцать пять, между прочим, — самодовольно хмыкнул Павел, словно это было достижением. — Хорошая проба. Олег обещал сорок вернуть. Так что мы еще и в плюсе будем, купишь себе потом тушь или что вы там мажете. Садись лучше, кино посмотрим. Ты все равно уже на свой ужин опоздала, настроение ни к черту, чего киснуть-то?
Анна аккуратно закрыла пустую бархатную коробочку. Щелчок замка прозвучал в комнате неожиданно громко, перекрыв бормотание телевизора. Она положила коробочку на край комода, прямо напротив Павла, чтобы тот видел этот темно-синий укор.
— Я не опоздала, — сказала она, глядя на свое отражение в темном экране выключенного телевизора. — Я просто больше никуда не иду. И ты тоже никуда не идешь, кроме как на улицу.
— В смысле? — Павел перестал улыбаться. В его глазах мелькнуло первое, еще слабое беспокойство. Он сел ровнее, спуская ноги с дивана. — Ань, ты чего, перегрелась? Ну побухтела и хватит. Я же объяснил: форс-мажор. Мужской поступок.
— Мужской поступок — это заработать деньги и помочь другу из своего кармана, — Анна развернулась к нему всем корпусом. — А украсть у жены память об умершем отце, чтобы покрыть долги игромана — это поступок паразита. Олег твой не на лекарства занимал, Паша. Я видела его «сторис» позавчера. Они в бане виски глушили. На это ему денег не хватало?
Павел покраснел. Пятна гнева поползли по его шее вверх, к щекам. Ему не нравилось, когда его ловили на лжи, и еще больше не нравилось, когда трогали его друзей.
— Не твое дело, на что ему надо! — рявкнул он, окончательно теряя маску благодушия. — Мужик попал, мужик попросил. Я помог. А ты мелочная баба, которая за кусок золота готова удавиться. Отец твой, земля ему пухом, старый был, он бы понял, что живому человеку помощь нужнее, чем покойнику память!
Анна почувствовала, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Ногтями она впилась в ладони так сильно, что стало больно. Эта боль отрезвляла. Она смотрела на мужа и видела не спутника жизни, а чужеродный организм, который поселился в её квартире, ест её еду и продает её прошлое.
— Вставай, — сказала она тихо.
— Чего?
— Вставай с моего дивана. Сейчас же.
— Вставать? — Павел переспросил с такой интонацией, будто ему предложили станцевать чечетку на потолке. Он нарочито медленно закинул руки за голову, всем своим видом демонстрируя, что с места не сдвинется даже под угрозой расстрела. — Ань, прекрати истерить. Ты сейчас выглядишь как базарная торговка, у которой яблоко украли. Тебе самой не стыдно? Из-за куска желтого металла ты готова разрушить семью? Я смотрю на тебя и не узнаю. Где та добрая, понимающая женщина, на которой я женился?
Анна стояла неподвижно, и эта её неподвижность была красноречивее любого крика. Она смотрела на мужа, как патологоанатом смотрит на вскрытую грудную клетку — без отвращения, но с холодным, отстраненным интересом, фиксируя патологию. Она вдруг увидела его отчетливо, без привычного фильтра «родной человек». Увидела сальные волосы, которые он ленился мыть второй день, увидела бегающие, но наглые глаза, увидела эту позу хозяина жизни, который на самом деле не владеет даже пультом от телевизора, купленного, кстати, с её премии.
— Семью разрушаю не я, Паша, — тихо произнесла она, делая шаг к журнальному столику. — Семью разрушает тот, кто тайком выносит из дома вещи. Ты назвал меня мелочной? Хорошо. Давай посчитаем. Ты украл вещь, которая стоит сейчас минимум тысяч семьдесят, если покупать новую. Ты сдал её за тридцать. Ты украл у меня, у нашего бюджета, сорок тысяч рублей разницы просто потому, что тебе было лень искать другой выход. Это логика вора, Паша. Логика паразита.
Павел резко сел, лицо его пошло красными пятнами. Слово «паразит» хлестнуло его больнее, чем он ожидал. Он всегда считал себя добытчиком, хотя последние полгода «искал себя», перебиваясь случайными халтурами, в то время как Анна тянула ипотеку и продукты.
— Заткнись! — рявкнул он, тыча в её сторону пальцем. — Ты ничего не понимаешь! Ты сидишь в своем офисе, бумажки перекладываешь, а там, на улице, реальная жизнь! Олега поставили на счетчик серьезные люди. Это не банк, Аня, там коллекторы не звонят вежливо по утрам. Там приезжают и ломают колени. Он в карты проигрался, понимаешь? Затянуло парня, с кем не бывает? У него долг висел такой, что он уже веревку мылил. Я ему жизнь спас! Жизнь человека против твоих побрякушек! И ты мне еще смеешь про деньги говорить?
— В карты? — Анна даже не повысила голос, но в нем зазвучали металлические нотки. — То есть, мой отец, который работал ночным сторожем, чтобы купить эти серьги, по сути, оплатил твоему другу вечер за покерным столом? Ты считаешь это благородством?
— Я считаю благородством то, что я не бросил друга в беде! — Павел вскочил с дивана и начал нервно расхаживать по комнате, размахивая руками. — Да, он оступился. Да, он игроман. Но он мой друг с первого класса! Мы с ним в одной песочнице сидели! Когда меня в армии деды прессовали, он за меня вписывался. А теперь я должен был сказать: «Извини, брат, у моей жены цацки дорогие, сдыхай»? Так, по-твоему, поступают мужики? Да грош цена такому мужику!
Он остановился напротив неё, пытаясь задавить своим ростом и громкостью, нависая, как скала. От него пахло несвежей футболкой и тем самым дешевым пивом, которое он пил вчера с тем самым Олегом.
— Ты пойми своим куриным мозгом, — продолжал он, уже не выбирая выражений. — Вещи — это тлен. Сегодня есть, завтра нет. А человеческие отношения — это навсегда. Я выкуплю твои серьги, сказал же. Зуб даю, выкуплю. Но то, что ты сейчас устроила... Это предательство, Аня. Ты показала, что тебе плевать на мои чувства, на мои принципы. Ты готова меня ментам сдать, лишь бы свое золотишко вернуть. Да кто ты после этого?
Анна слушала этот поток сознания и чувствовала, как внутри что-то окончательно обрывается. Тонкая нить, которая еще связывала её с этим человеком — жалость, привычка, общие воспоминания — лопнула с сухим треском. Он действительно верил в то, что говорил. В его искаженной реальности он был рыцарем в сияющих доспехах, спасшим побратима, а она — злой дракон, охраняющий пещеру с сокровищами.
— Твои принципы, Паша, стоят ровно столько, сколько дают в ломбарде за лом, — сказала она, глядя ему прямо в переносицу. — Ты не друга спас. Ты покормил его болезнь. Олег проиграет эти деньги снова, ты это знаешь. И ты снова полезешь в мою шкатулку? Или в следующий раз вынесешь ноутбук? А может, телевизор? Где граница твоей «мужской дружбы»? Когда ты начнешь выносить еду из холодильника, чтобы Олегу было чем закусывать?
— Не утрируй! — Павел скривился, словно от зубной боли. — Ты вечно всё усложняешь. Ничего я больше не возьму. Это была разовая акция. И вообще, скажи спасибо, что я взял твое, а не пошел кредит брать под бешеные проценты, который нам же потом отдавать. Я, между прочим, о семейном бюджете заботился! В ломбарде проценты меньше, чем в микрозаймах. Я экономил наши деньги!
Это было настолько абсурдно, что Анна едва сдержала нервный смешок. Он воровал у неё, чтобы «сэкономить». Этот человек стоял перед ней и на полном серьезе выдавал воровство за финансовую грамотность.
— Ты удивительный человек, Паша, — проговорила она, отступая на шаг назад, к выходу в коридор. Ей вдруг стало невыносимо душно рядом с ним. — Ты умудряешься быть одновременно подлецом и идиотом. И я даже не знаю, что из этого хуже.
— Я подлец? — Павел задохнулся от возмущения, его глаза округлились. — Я?! Да я для тебя всё делал! Я терпел твои закидоны, твои вечные задержки на работе, твою холодность в постели! Я, может, тоже несчастлив, но я же не бегу разводиться из-за ерунды! А ты... Ты просто ищешь повод. Признайся, ты давно хотела меня слить, потому что я временно без работы, да? Тебе просто нужен удобный кошелек, а не живой человек рядом!
Он снова перевернул всё с ног на голову, виртуозно меняя роль агрессора на роль жертвы. Анна поняла, что разговаривать бессмысленно. Его логика была непробиваема, как бетонная стена, построенная из эгоизма и инфантильности.
— Ты прав, — сказала она неожиданно спокойно. — Мне не нужен человек рядом. Особенно такой, как ты. Я не ищу повод, Паша. Я его нашла. В пустой коробке из-под сережек.
Она развернулась и пошла в прихожую.
— Эй! Ты куда пошла? Мы не договорили! — крикнул он ей в спину, но в голосе уже слышалась тревога. Он понял, что привычные манипуляции дали сбой. — Аня! Вернись! Я кому говорю!
Анна не остановилась. Она шла к шкафу в прихожей, где на верхней полке лежала большая спортивная сумка, с которой Павел когда-то ходил в тренажерный зал, брошенный им через две недели. Пришло время этой сумке послужить по назначению.
Анна вернулась в комнату и швырнула пыльную спортивную сумку прямо в ноги мужу. Ткань глухо шлепнула о паркет, подняв небольшое облачко пыли — сумка лежала без дела три года, с тех пор как Павел решил, что спортзал «не для его темперамента».
— Собирай, — коротко бросила она.
Павел посмотрел на сумку, потом на жену, и его лицо скривилось в презрительной усмешке. Он даже не пошевелился, продолжая занимать собой всё пространство дивана.
— Ты этот цирк для кого устроила? — лениво протянул он. — Думаешь, я испугаюсь старой тряпки и побегу на коленях прощения просить? Ань, тебе тридцать лет, а ведешь себя как институтка. «Уходи, противный». Смешно. Это моя квартира так же, как и твоя. Я здесь прописан, если ты забыла.
— Ты здесь прописан, но ипотеку плачу я, — Анна подошла к шкафу-купе. Звук роликов по направляющей прозвучал как лязг затвора. — Коммуналку плачу я. Продукты покупаю я. А ты здесь существуешь в режиме паразита. Я долго молчала, Паша. Я думала: ну, бывает, черная полоса, мужик ищет себя. Но сегодня я поняла — ты не ищешь себя. Ты ищешь, кого бы еще обожрать.
Она начала выхватывать с вешалок его рубашки. Не разбирая, мятые они или глаженые, любимые или старые. Просто сгребала их в охапку, как сухую листву.
— Э, ты чего творишь?! — Павел вскочил, наконец осознав, что это не просто угрозы. Он подлетел к ней и схватил за запястье. — А ну положи на место! Ты берега попутала?
Анна вырвала руку. Резко, с силой, о которой сама не подозревала. В её глазах было столько ледяной решимости, что Павел отшатнулся.
— Не трогай меня, — прошипела она. — Давай вспомним, Паша. Давай проведем инвентаризацию твоей «мужской чести». Два года назад. Мы продали мой «Солярис», чтобы ты вложился в бизнес с тем же самым Олегом. Где бизнес? Прогорел через месяц. Где деньги? Исчезли. Ты тогда сказал: «Не повезло, рынок просел». Я промолчала. Год назад. Мы копили на ремонт в ванной. Ты снял всё со счета, потому что твоей сестре нужно было перекрыть кредит. Ты меня спросил? Нет. Ты сказал: «Родная кровь важнее кафеля». Я промолчала. А теперь серьги.
Она швырнула охапку рубах в раскрытую пасть сумки. Пуговицы стукнули о паркет.
— Это не просто серьги, — её голос дрогнул, но не от слез, а от ярости. — Это единственное, что отец успел мне оставить. Он знал, что умирает. Он отказывал себе в обезболивающих, чтобы сэкономить лишнюю копейку. Он терпел боль, Паша! Ради того, чтобы у его дочери была память. А ты... ты взял эту память, эту его боль и любовь, и отнес в скупку, чтобы твой дружок мог дальше бухать и играть в карты.
Павел стоял, тяжело дыша. Его лицо налилось кровью. Он ненавидел, когда ему напоминали о его неудачах. Но еще больше он ненавидел чувствовать себя виноватым. Лучшая защита — нападение, этому его научила улица, а не семья.
— Да пошла ты со своим папашей! — заорал он, брызгая слюной. — Святого из него лепишь? Да он был старым скрягой! Трясся над каждой копейкой, как Кощей. Жил в нищете, зато золото дочке купил! Идиотство! Нормальные люди живут здесь и сейчас, а не копят на гробовую доску! Он сдох, Аня! Ему всё равно, где эти серьги — у тебя в ушах или в сейфе ломбарда! А Олегу деньги сейчас жизнь спасают! Ты мертвеца любишь больше, чем живых людей!
В комнате повисла тишина, но не звенящая, а густая, тяжелая, как перед грозой. Анна замерла. Эти слова ударили её сильнее пощечины. Павел не просто оскорбил её — он плюнул в самое чистое и святое, что у неё было. Он растоптал память человека, который любил её больше жизни, в угоду своему ничтожному эго.
— Ты сейчас не отца оскорбил, — очень тихо сказала Анна. Она смотрела на мужа, и в её взгляде не осталось ничего человеческого. Только холодная брезгливость, с которой смотрят на раздавленного таракана. — Ты сейчас подписал себе приговор.
Она развернулась к комоду, выдвинула ящик с его бельем и просто перевернула его над сумкой. Носки, трусы, футболки посыпались беспорядочной кучей.
— Ты что, больная?! — взвизгнул Павел. — Я никуда не пойду! Ты не имеешь права! Это мой дом! Я вызову ментов, скажу, что ты буйная!
— Вызывай, — Анна схватила с полки его джинсы. — Давай, звони. Расскажешь им, как ты вынес золото жены. Статья 158 УК РФ, кража. До двух лет, Паша. Или штраф, который тебе платить нечем. А я напишу заявление. Прямо сейчас. И приложу чеки на серьги, они у меня сохранились. И документы от отца. И свидетелей найду, которые видели тебя в ломбарде. Я тебя посажу, Паша. Клянусь памятью отца, о которого ты только что вытер ноги, я тебя посажу.
Павел замер. Он увидел в её глазах то, чего никогда раньше не замечал — стальной стержень. Она не блефовала. Эта «тихая мышка», «офисный планктон», как он её называл про себя, была готова уничтожить его. Страх липкой волной окатил его спину.
— Ты не сделаешь этого, — пробормотал он уже неуверенно. — Мы же семья... Из-за железок?
— У нас нет семьи, — Анна утрамбовала вещи ногой, прямо в сумке, не заботясь о чистоте подошвы. — Есть я. И есть вор, который живет в моей квартире.
Она подняла тяжелую, распухшую от вещей сумку. Молния не сходилась, из неё торчал рукав свитера, но Анне было плевать.
— Вон, — сказала она, указывая на дверь.
— Я не собрал всё! Там еще зимняя куртка, ботинки! — Павел попытался потянуть время, цепляясь за бытовые мелочи.
— Заберешь потом. Если я не сожгу это на помойке, — Анна швырнула сумку в коридор. Она пролетела пару метров и врезалась во входную дверь с глухим ударом. — А сейчас — вон. К другу. К маме. Под мост. Мне плевать.
Павел стоял, сжимая и разжимая кулаки. Ему хотелось ударить её, заставить замолчать, вернуть всё как было, когда он лежал на диване, а она приносила чай. Но он понимал — один удар, и она действительно его посадит. Она стала чужой. Опасной.
Он сплюнул на ковер. Густая слюна повисла на ворсе.
— Тварь, — выдохнул он. — Ты еще пожалеешь. Приползешь, когда поймешь, что баба в тридцать лет с прицепом из комплексов никому не нужна. Сгниешь тут одна со своей памятью.
Он пошел к выходу, нарочито громко топая, задевая плечом косяк. Анна шла следом, как конвоир, не сводя с него взгляда. В прихожей он с трудом натянул кроссовки, не развязывая шнурков, схватил куртку, но надевать не стал — просто скомкал в руках.
— Сумку возьми, — холодно напомнила Анна. — Твое имущество. Единственное, что ты нажил.
Павел рванул сумку с пола так, что, казалось, оторвется ручка. Он распахнул входную дверь и обернулся на пороге. Его лицо было перекошено злобой и обидой.
— Ты продала мужа за серьги! — выкрикнул он напоследок, пытаясь оставить последнее слово за собой.
— Я выкинула мусор, который стоил мне слишком дорого, — ответила Анна и с силой захлопнула дверь перед его носом.
Дверь захлопнулась, отрезав Анну от криков мужа, но вибрация от удара еще несколько секунд дрожала в стенах прихожей. Щелчок замка, затем второй — поворот ночной задвижки. Металлический лязг прозвучал как финальная точка в предложении, которое затянулось на несколько лет.
С той стороны, из подъезда, тут же раздался глухой удар, затем еще один. Павел пинал железную дверь, и в этих ударах не было силы мужчины, пытающегося вернуться в крепость, была лишь истерика подростка, которого выставили за порог.
— Открой! — заорал он так, что, казалось, штукатурка посыплется. — Ты не имеешь права! Это моя квартира! Я сейчас дверь вынесу! Слышишь, тварь?! Я полицию вызову, скажу, что ты меня ограбила! Отдай мои ключи от гаража!
Анна прислонилась спиной к прохладному металлу двери. Сердце билось ровно, на удивление спокойно. Никакой тахикардии, никаких дрожащих рук. Адреналин, бушевавший в крови еще пять минут назад, уступил место ледяной ясности. Она слушала, как он беснуется, и чувствовала странное облегчение. Словно нарыв, который болел месяцами, наконец-то вскрыли, и теперь оставалось только вычистить грязь.
— Гараж, — прошептала она в пустоту. — Гараж моего деда, который ты забил своим хламом.
Она не стала отвечать через дверь. Вместо этого Анна прошла в гостиную, где на светлом ворсе ковра, прямо по центру, блестел вязкий плевок. След его бессильной злобы. Она смотрела на это пятно и понимала: это всё, что от него осталось. Не любовь, не поддержка, не общие планы, а вот это мерзкое пятно и пустая шкатулка.
Её телефон, лежавший на столе, разразился звонком. На экране высветилось: «Муж». Анна на секунду задержала палец над красной кнопкой, но потом передумала и приняла вызов.
— Ну что, остыла? — голос Павла в трубке звучал запыхавшимся, но уже с нотками привычной наглости. Он, видимо, решил, что показательное выступление окончено и сейчас начнутся переговоры. — Давай так. Ты открываешь, я заношу вещи, и мы спокойно говорим. Я прощаю тебе эту выходку с вещами, ты перестаешь пилить мне мозг про серьги. Мы взрослые люди, Аня. Хватит позориться перед соседями.
— Ты не понял, Паша, — сказала она, глядя на пятно на ковре. — Я не остыла. Я умерла для тебя.
— Чего? — он хохотнул, но смех вышел нервным. — Аня, не гони. Куда я пойду? Ночь на дворе. У меня в кармане сто рублей. Ты же не звере?
— У тебя есть тридцать пять тысяч, вырученных за мои серьги, — спокойно напомнила она. — Ах да, ты же отдал их другу. Ну вот и отлично. У тебя есть друг, жизнь которого ты спас. Езжай к нему. Олег тебя примет. Вы же братья, ты сам сказал. Мужская солидарность, все дела. Он наверняка оценит твою жертву и постелет тебе на своем диване.
В трубке повисла тишина. Анна почти физически ощущала, как шестеренки в голове Павла со скрежетом пытаются провернуться. Он знал, и она знала, что Олег никого к себе не пустит. Олег был тем человеком, который берет, но никогда не дает.
— Он... он не может, — промямлил Павел, мгновенно растеряв весь свой гонор. — У него там теща приехала, места нет. Ань, ну хватит. Ну хочешь, я на колени встану? Ну перегнул я, да. Но выгонять на улицу — это беспредел.
— Беспредел — это воровать у спящей жены, — отрезала Анна. — Ключи от гаража я завтра передам через консьержа. Если ты еще раз позвонишь или ударишь в дверь, я вызываю наряд. И поверь, Паша, я напишу заявление. Я не пожалею тебя. Я расскажу им всё: и про золото, и про угрозы, и про то, как ты годами жил за мой счет. Ты хочешь проверить, блефую я или нет?
— Ты сука, — выплюнул он. В голосе больше не было мольбы, только чистая, концентрированная ненависть. — Ты пожалеешь. Ты сдохнешь одна, никому не нужная грымза!
— Прощай, — сказала Анна и нажала отбой. Затем заблокировала номер.
С той стороны двери раздался еще один удар, напоследок, отчаявшийся и слабый. Потом послышался звук молнии на сумке — видимо, он пытался запихнуть торчащие вещи. Тяжелые шаги удалились в сторону лифта. Дзынькнул звонок вызова кабины. Гулкий шум раздвигающихся дверей. И тишина.
Анна положила телефон на стол. Она не села в кресло, не налила себе вина, не стала звонить подругам. Она пошла в ванную, взяла щетку и средство для чистки ковров.
Вернувшись в гостиную, она опустилась на колени перед пятном. Едкий химический запах пены ударил в нос, перебивая застарелый запах его дешевого табака, который, казалось, въелся в стены. Анна терла ковер с остервенением, с силой вдавливая щетку в ворс. Пена становилась серой, вбирая в себя грязь.
Вместе с этим пятном она стирала последние три года своей жизни. Стирала его бесконечное нытье про несправедливый мир, его пустые обещания, его липкие взгляды на её кошелек, его предательство.
Когда пятно исчезло, она не остановилась. Она прошла по квартире, собирая всё, что могло напомнить о нем. Его забытая кружка на кухне с недопитым чаем полетела в мусорное ведро прямо с содержимым. Старый журнал с кроссвордами — туда же. Его тапки, стоящие в углу как два стоптанных памятника лени, отправились следом.
Квартира словно начала дышать. Воздух стал разреженным, чистым. Анна подошла к окну и распахнула створку настежь. В комнату ворвался холодный ночной ветер, шевеля шторы. Она посмотрела вниз, во двор.
Там, в свете желтого фонаря, маленькая фигурка с раздутой спортивной сумкой брела к выходу со двора. Фигурка остановилась, достала телефон, что-то яростно нажала, приложила к уху, постояла пару секунд и, видимо, получив отказ, пнула бордюр.
Анна закрыла окно.
Она подошла к комоду и взяла пустую бархатную коробочку. Пальцы погладили мягкую ткань. Жаль, безумно жаль серьги. Это была частица отца. Но, глядя на пустую темно-синюю бархатную нишу, Анна вдруг поняла одну вещь. Отец был бы рад. Он копил на эти серьги, чтобы у его дочери была страховка на черный день.
И этот день настал. Серьги выполнили свою функцию. Они стали той ценой, которую она заплатила за избавление. Они выкупили её свободу у дешевого человека.
Анна щелкнула крышкой коробочки и бросила её в ящик стола, в самый дальний угол.
— Спасибо, папа, — сказала она в тишину пустой, наконец-то своей квартиры. — Ты меня снова спас.
Она выключила свет в гостиной и пошла в спальню. Впервые за долгое время она ложилась спать не с чувством тревоги за завтрашний день, а с ощущением, что этот завтрашний день теперь принадлежит только ей…