Школьные годы — чудесные!
Эта история произошла в самом начале восьмидесятых годов XX века, когда я учился в школе, в четвёртом классе. В то время у каждого гражданина великой страны была почётная обязанность трудиться на благо общества, на процветание любимой Родины. И не было высшей награды за труд, чем благодарность. Человека труда растили, учили, воспитывали, ценили, уважали, а любовь к труду прививали на каждом жизненном этапе. Школа в этом играла немаловажную роль.
В школьной программе был урок «Труд». Несколько часов в неделю каждый ученик начальных классов постигал азы самостоятельной и коллективной работы. У нас учителем урока «Труд» был участник Великой Отечественной войны 1941–1945 годов — Ферзь Павел Иванович. Его возраст был почтенным, заслуги перед Родиной — велики, уважение — безгранично. И поэтому он мог позволить себе в течение дня выпить немного водки. В каком количестве и как часто он это делал, я не знаю, но стеклянный взгляд серых глаз и едкий запах перегара были у него постоянно.
В отличие от своего товарища, завхоза Петра Васильевича Никишкина, внешний вид и образ жизни которого подходили под определение «спившийся интеллигент», Павел Иванович в школу приходил и уходил в приличном виде, опрятно одетым. Ботинки или туфли были чистыми, начищенными до блеска. Костюм-тройка отглажен, рубашка, галстук, шляпа и саквояж в гармонирующей цветовой гамме и в духе того времени.
В бытовке класса труда Павел Иванович переодевался в сменную рабочую одежду и превращался из интеллигентного человека в карикатурного учителя труда.
Обычный школьный день, суббота, четыре урока труда. Первые сорок пять минут изучаем по плакатам сельскохозяйственные машины. Под диктовку учителя конспектируем их основные технические характеристики и назначения. Перемена прошла как обычно.
Второй урок начался и продолжился по аналогии с первым, но с небольшим изменением в поведении Павла Ивановича.
Он сидел за учительским столом, подперев голову рукой под подбородок, задумчиво смотрел в окно и диктовал текст конспекта:
— Сельскохозяйственная машина… тире… сель –ско – хо – зяй –ствен -ная ма-ши-на… тире…
Последнее слово «тире» он произносил невнятно, и нам слышалось как «трире», то есть как сельскохозяйственная машина «Трире». После нескольких повторений образовалась неестественно долгая пауза. По лицу Павла Ивановича стало понятно, что, что то привлекло его внимание, и это «что то» — то, что он ожидал.
— Павел Иванович, сельскохозяйственная машина какая? — переспросил Лёха.
— Сельскохозяйственная машина… тире, — произнёс Павел Иванович, не меняя интонацию и произношение.
— Не понял, что за «Трире»? — снова переспросил Лёха.
— Не «Трире», а «тире»! — уже весёлым голосом поправил Лёху учитель.
Поднявшись из-за стола, Павел Иванович подошёл к окну, устремил свой взор вдаль, пытаясь подробно рассмотреть приближающегося к школе человека.
Мне стало интересно, кто так заинтересовал нашего учителя. Посмотрел туда же. Всё понятно! Пётр Васильевич! В его руках цилиндрический предмет аккуратно обвёрнут газетой.
В ближайшие двадцать минут поведение Павла Ивановича было похоже на поведение малолетнего ребёнка, ждущего волшебного чуда в канун новогодней ночи. Время шло, а чуда не происходило. Эмоции предвкушения сменились эмоциями ожидания. Павел Иванович стал нервничать.
До окончания урока оставалось минут пять, когда входная дверь в мастерскую тихо открылась, а затем громко хлопнула, оповещая о том, что кто то пришёл. Судя по доносившимся звукам из коридора, соединяющего два учебных класса, неизвестный посетил бытовку и теперь, идет к нам. Его тяжёлые шаги приближались к арочному межклассовому проходу. У Павла Ивановича на лице вспыхнул огонёк надежды, который сменился полным разочарованием, когда в арке появился директор школы Пятаков Сергей Борисович, разыскивающий завхоза Петра Васильевича.
После непродолжительной беседы Павлу Ивановичу было дано указание - заменить в школьной раздевалке перегоревшие электрические лампочки.
Прозвенел звонок, оповещая о начале перемены. Директор школы вышел из класса, оставив на учительском столе две электрические лампы.
Павел Иванович, тяжело вздохнув, с унылым видом посмотрел сначала на меня, потом на моего соседа по парте Петьку и сказал, чтобы мы взяли лампочки и следовали за ним.
В школьном коридоре было шумно и людно. Павел Иванович торопился, шёл впереди с раскладной лестницей и покрикивал на окружающих:
— Посторонись! Осторожно! Куда тебя несёт?! Уйди с дороги!
Мы шли за ним.
Зайдя в школьную раздевалку, Павел Иванович приказным тоном велел дежурному освободить помещение от учеников и никого не пускать до окончания работ.
— Петька, иди в угол к выключателю освещения, а ты стой рядом со мной. Будешь помогать мне, — продолжил раздавать указания учитель.
Ученики послушно покинули раздевалку, но, как выяснилось позже, не все. Дежурный встал у входа. Двое ребят, относившихся к школьным хулиганам, спрятались среди висевшей одежды.
Как только Павел Иванович влез на установленную им лестницу и потянулся руками к светильнику, со стороны, где находился Петька, раздался голос, который в яркой литературной форме, на диалекте определённого круга лиц, поинтересовался, не ударит ли учителя током, добавив, что это спрашивает Петька.
— Нет, Петька, током меня не ударит. Освещение мне пока нужно. Когда выключить, я тебе скажу, — ответил Павел Иванович.
— Павел Иванович, это не я у вас спрашивал! — в своё оправдание сказал Петька.
— Я знаю, — ответил учитель и продолжил свою работу.
— Палкан, ты какой то глупый! Я ещё раз предупреждаю, что тебя может ударить током! Отключи свет!
Учитель, не теряет самообладания, продолжает свою работу.
— Палкан, ты не глупый, ты звезданутый! Последний раз тебя предупреждаю, выключи свет! Тебя током может ударить.
Павел Иванович, сняв облицовку светильника, скомандовал:
— Петька, выключай!
Свет гаснет.
— Молодец, Петька! Смотри, чтобы никто не включил его.
— Хорошо! — отозвался Петька.
Павел Иванович меняет лампочки и по окончании крепления светильника, как мне показалось, специально роняет отвёртку, слезает с лестницы, поднимает её. Тот же голос, ехидно, в той же форме, но уже где то рядом, интересуется, не ударило ли Павла Ивановича током, и требует проверить выполненную работу.
Павел Иванович даёт команду Петьке включить освещение и, словно охотник, выслеживающий дичь, начинает, крадучись перемещаться вдоль рядов вешалок для одежды.
На том же языке голос произносит, что всё получилось, и начинает благодарить учителя как не совсем умного человека, выполнившего работу.
Павел Иванович, ранее казавшийся мне двухметровым толстяком, старым и неуклюжим человеком, совершает зигзагообразное, молниеносное перемещение своего тела между вешалок с нанесением удара ногой снизу вверх по висящему и говорящему пальто.
Тот, кто считал себя неуязвимым, взвыл от боли. После небольшой потасовки из меж вешалочного пространства на центральный проход вышел Павел Иванович, держа за ухо, на вытянутой руке, школьного хулигана Мишку Сохранова.
— Сохранов, это опять ты! Как же ты мне надоел! Может, тебя выпороть?
С этими словами учитель сделал вид, что пытается расстегнуть свободной рукой ремень.
— Не надо, Павел Иванович, я больше не буду! Отпустите меня! — взмолился Мишка.
— Врёшь ты!
— Нет, честно!
— Ты мне это уже в который раз обещаешь!
— Теперь точно…
В раздевалку вошёл завхоз Пётр Васильевич и вежливо поинтересовался у учителя труда, как долго он будет проводить воспитательную работу.
— Павел Иванович, извольте мне сообщить, как долго вы намереваетесь проводить воспитательную работу с этим хулиганом?
Павел Иванович повернул голову в сторону говорившего и увидел газетный свёрток цилиндрической формы в правой руке Петра Васильевича. Железная рука его ослабла, стальные пальцы освободили ухо хулигана, который со словами, что Павел Иванович — кондитерское вафельное изделие не первой свежести, рванул к выходу из раздевалки.
Убежать, выйти из помещения с первого раза у него не получилось. Как только он поравнялся с Петром Васильевичем, увесистая рука со шлепком легла на затылок хулигана, придав ему ускорение с изменением направления движения, из-за чего Мишка лбом столкнулся с углом дверного проёма и упал на пол в положение сидя. Пётр Васильевич узнал, а округа услышала, что он — изделие резиновое без смазки, продающееся в аптеке по три копейки за штуку. Это ему не понравилось.
— Эх, Мишка, Мишка! Куда только смотрят отец и мать! Плохо они тебя воспитывают. Надобно им помочь. С этими словами Пётр Васильевич молча передал подошедшему Павлу Ивановичу газетный свёрток, приподнял Мишку с пола, держа одной рукой за шиворот пиджака, а другой — за штаны со стороны спины, и, как бы прицеливаясь, направил его головой в дверной проём. Далее растоптанный ботинок сорок пятого размера, обутый на ногу Павла Ивановича, шумно ударился в то место, на которое обычно ищут приключение. Мишка с ускорением вылетел из школьной раздевалки в коридор и растворился в толпе учеников.
— Павел Иванович, как вы считаете, достаточно ли тех воспитательных мер, которые мы применили к этому хулигану, что бы он осознал, что так вести себя по отношению к учителю, мягко говоря, неприлично? — поинтересовался Пётр Васильевич.
— Не уверен. Парень неплохой, но пороть его дома некому, чтобы человеком вырос. Растёт, словно трава сорная в поле. Мать на отсидке, отца нет, бабка Нюрка одна воспитывает его, — ответил Павел Иванович.
Все разошлись по своим делам.
В течение третьего урока Павел Иванович несколько раз на несколько минут отлучался из класса в бытовку, где его ожидал Пётр Васильевич. С каждым разом по возвращении настроение его улучшалось, а глаза стекленели.
После перемены, четвёртый урок прошёл обычно и уже привычно для нас, учеников. В бытовке на полке лежал и похрапывал Пётр Васильевич, а Павел Иванович рассказывал нам, как ходил в штыковую атаку, получил первое ранение и свою награду — медаль «За отвагу». Мы слушали его с неподдельным интересом. Для нас, одиннадцатилетних ребят, он был не просто учителем труда — он был советским уважаемым человеком, защитившим наше настоящее от фашизма. Не во многих семьях был отец, который стал дедом, вернувшись живым с войны 1941–1945 годов.
Вот такая невыдуманная история из 20 века.
Имена и фамилии изменены