Квартира была полна удушливого запаха тушёной капусты. Этот запах, как тень старой жизни, всегда витал здесь с тех пор, как Светлана Петровна, свекровь, «временно» переехала к невестке с сыном три месяца назад.
«Временно» — самое коварное слово в русском языке, думала Алина, упрямо разбирая вещи.
- Алинка! Ты слышала, что я сказала? — голос свекрови резанул, как тупой нож.
Алина не обернулась, продолжая раскладывать вещи. Она знала, что сейчас последует.
- Глухота молодости, — вздохнула Светлана Петровна, удобно устроившись на диване перед телевизором. — Говорю, зачем ты Сергею такие острые носки купила? У него же мозоли будут. Надо хлопковые. И не чёрные. Чёрные — на похороны.
- У него всё в порядке с ногами, Светлана Петровна. Носки ему нравятся, — сквозь зубы процедила Алина, чувствуя, как знакомое упрямство, холодное и тяжёлое, поднимается из живота к горлу.
- Нравятся! — фыркнула свекровь. — Пока не натрёт. Ты же, милая, в жизни мужских носков не стирала, пока за моего Серёжу не вышла. У меня опыт. Я знаю.
- Ваш опыт заканчивается там, где начинается наша с Серёжей жизнь, — резко повернулась Алина.
Свекровь медленно, с достоинством оторвалась от дивана и прошлёпала на кухню. Её халат, когда-то яркий, теперь полинявший, шуршал по полу.
Через несколько минут женщина вернулась в гостиную с бокалом шампанского.
- Ваша жизнь? А это чья квартира? — она широко раскинула руки. — Чьи это стены? Серёжины! Его заработок! Он кормилец! А ты кто? Конторская крыса. Зарплаты твоей на краску для этих… — она презрительно ткнула пальцем в фиолетовую прядь в волосах Алины, — страусовых перьев не хватит!
- Я плачу половину за всё, — голос Алины дрогнул от ярости. — И стены я красила сама. Пока вы в деревне картошку копали.
- Вот как ты заговорила! Я тебя приютила, отмыла, в люди вывела, а теперь мне и картошку в упрёк? Ты, девка, наглости не обберёшься! Серёжа без меня пропал бы! И без тебя бы прекрасно жил!
- Может, и жил бы. Но он выбрал меня. А вы теперь здесь гостья. Не хозяйка!
Слово «гостья» повисло в воздухе, как запах гари. Светлана Петровна побледнела, её щёки затряслись.
- Гостья? В доме сына? Да я тебя… Да я тебя выживу! Он меня на тебя не променяет! Он мать одну имеет! Жён — этих… — она искала самое обидное слово, — этих ведьм — миллион!
Она развернулась и пошла к комнате Алины и Сергея. Алина бросилась за ней.
- Куда вы?
- А я посмотрю, как ты бельё моего сына гладишь! Уверена, всё мятое! Ты ничего делать не умеешь!
Она распахнула дверь. В углу комнаты стоял гладильный стол, а на нём — старый, тяжёлый утюг «Витязь», реликвия Светланы Петровны, которую она притащила с собой. «Настоящий, советский, на века! Не то что ваши пластмассовые пукалки!» — заявила она, когда притащила эту реликвию.
Свекровь схватила одну из свежевыглаженных рубашек Сергея, принесённых Алиной с балкона.
- Гляди! — она тыкала пальцем в едва заметную складку на манжете. — Скомкала! А ему с утра в таком на работу идти? Люди засмеют! Совсем руки не оттуда растут! — свекровь с яростью воткнула вилку утюга в розетку.
Алина молчала. Она смотрела, как чужие, костлявые пальцы мнут чистую, пахнущую свежестью ткань. Ту ткань, которую она с такой любовью выбирала. Ту рубашку, в которой Сергей по утрам обнимал её, целуя в макушку.
- Вы… отпустите рубашку, — тихо сказала Алина. Её голос звучал странно отрешённо.
- Ах, вот как? Приказывать мне вздумала? В своём доме? Да я тебя сейчас…» — Светлана Петровна рванула рубашку к себе, шов на плече разошёлся.
Этот звук стал последней каплей. Тихий, сухой щелчок в голове Алины. Все краски мира слились в одно белое, яростное пятно. Шум в ушах заглушил голос свекрови, которая уже кричала что-то о расточительстве, о дырявых вещах.
Алина не думала. Её тело двигалось само. Она сделала шаг к гладильной доске. Её рука в жёлтой резиновой перчатке, которую она специально надела, обхватила ручку тяжёлого, раскалённого «Витязя». Он был страшно тяжёлым и обжигающе горячим даже через ткань перчатки.
- Я научу тебя, как надо… — начала Светлана Петровна, размахивая порванной рубашкой.
Она не закончила.
Алина развернулась всем корпусом. Не было ни крика, ни рыдания. Было лишь молчаливое, мощное движение, как у дровосека. Грузный утюг, летевший по короткой дуге, со всего размаха угодил плоской горячей платформой прямо в висок Светланы Петровны.
Раздался глухой, костный стук, странно негромкий. Свекровь замерла на мгновение, её глаза, полные изумления и внезапного, запоздалого ужаса, расширились. Потом она рухнула на пол, как мешок с картошкой, задев гладильную доску. Та с грохотом сложилась. Потом тишина. Только шипение перегретого утюга, валявшегося на линолеуме рядом с неподвижной головой в седых папильотках. Из-под них уже расползалось тёмное, густое пятно.
Алина посмотрела на свою руку. На разорванную рубашку в мёртвой, ещё тёплой руке свекрови. Потом её взгляд упал на утюг. Надёжный, советский, на века — «Витязь».
Она наклонилась и выдернула вилку из розетки. Шипение прекратилось. Теперь в квартире пахло не только тушёной капустой, но и палёной резиной, горячим металлом и чем-то новым, тяжёлым и медным.