Елена Ивановна Семёнова вот уже почти 30 лет рассказывает одну и ту же историю. Властям, односельчанам, врачам, — всем подряд, не меняя ни единой детали. В 1991 году она снова поделилась своей невероятной историей, на этот раз с молодым этнографом из Ленинграда, собиравшим материал для научной работы по современному фольклору.
Аспирант записал её рассказ на кассетный диктофон, а после скрупулёзно расшифровал в своей полевой тетради. Далее следует дословная расшифровка этой записи.
---
«Мы тогда из райцентра возвращались, из Яшкуля. У меня в Доме пионеров концерт был, я там в хоре пела. Папа мой за мной на совхозной «буханке» приехал, он у нас главным механиком работал, все его уважали. Помню, я вся такая нарядная была, в белом фартуке с красным галстуком.
А он смотрит на меня и улыбается. У него улыбка такая была, редкая. Но если уж улыбнётся, то будто солнце взошло. Он вообще был немногословный, кремень-мужик, но я-то знала, что меня он любит.
Мы ехали, и я ему взахлёб что-то рассказывала про концерт, про то, как наша руководительница волновалась. А он слушал, кивал, и от этого молчаливого внимания мне было так спокойно, так хорошо.
За окном плыла степь, бесконечная, выжженная августовским солнцем. Воздух дрожал от зноя. Марево стояло такое, что горизонт сливался с белёсым небом. В открытое окно машины врывался сухой, горьковатый запах полыни и раскалённой пыли. Двигатель нашей «буханки» гудел монотонно, убаюкивающе. И было в этом всём, в этом гуле, в этой жаре, в этой бескрайней пустоте вокруг какое-то незыблемое чувство дома и безопасности. Пока он был рядом, со мной ничего не могло случиться. Ничего.
И вдруг он резко сбросил скорость. Машину качнуло, и я, прервав рассказ на полуслове, уставилась вперед. Папа смотрел куда-то вправо от дороги, в степь. Я проследила за его взглядом и тоже увидела.
Далеко, может, в километре от нас, стоял человек. Точнее, не человек — фигурка. Маленькая, неподвижная.
Папа прищурился, вглядываясь. Я тоже. И чем дольше я смотрела, тем сильнее по моей спине пробегал холодок. Несмотря на дикую жару.
Это был мальчик, совсем маленький, лет семи, может, восьми. Он стоял к нам боком, и даже на таком расстоянии было что-то неправильное в нём. Он был одет в тёмную ватную телогрейку и ушанку, надвинутую на самые глаза. В августе. В сорокаградусную жару. Он просто стоял посреди ковыльной степи, где на многие километры вокруг не было ни деревца, ни кошары, ни души. Словно его просто поставили туда.
Воздух дрожал, и фигурка эта тоже подрагивала, расплывалась в мареве, казалась каким-то дефектом зрения, помехой. Но она не исчезала. И во мне начало зарождаться холодное, дурное предчувствие, от которого свело живот. Я не знала, что это, но всем своим существом понимала: на это нельзя смотреть. К этому нельзя приближаться.
— Пап, поехали, а? — я сама не узнала свой голос, он стал тонким, просящим. — Пожалуйста, поехали отсюда.
Он посмотрел на меня, потом снова в степь. На его лице было недоумение.
— Чего ты так боишься? Это же просто ребёнок, один в степи. Может, отбился от кого, потерялся?
— Мне страшно, папа, — прошептала я. — Он какой-то не такой.
— Ну, пожалуйста, давай в совхоз доедем, скажем кому-нибудь, участковому.
Но он меня уже не слушал. В нём включился тот самый Иван Семёнов, главный механик, бывший солдат, который не мог проехать мимо. Он всегда был таким — если видел несправедливость или беду, лез на пролом. Упрямый, правильный. Он погладил меня по голове, стараясь успокоить.
— Всё будет хорошо. Я просто узнаю, что случилось, и мы поедем дальше. Нельзя же ребёнка в степи бросать, мало ли что.
Он был так уверен в своей правоте, а я смотрела на эту тёмную фигурку в мареве и чувствовала, как паника подступает к горлу. Мне хотелось кричать, вцепиться в него, не пускать, но я была всего лишь тринадцатилетней девочкой, а он — моим отцом, который всегда знал, как лучше.
Папа заглушил мотор, и в наступившей тишине, оглушительной после гула двигателя, открыл свою тяжелую водительскую дверь. Дверца хлопнула, и тишина стала абсолютной. Только стрекот кузнечиков, казалось, стал в сто раз громче.
Папа медленно пошёл в степь, прямо к мальчику. Он шёл, не оглядываясь. Пыль скрипела под его сапогами.
Мне казалось, прошла целая вечность, пока он до него добрался. Он подошёл почти вплотную. Я видела, как он наклонился, что-то говоря. Наверное, спросил, кто он и откуда. Но мальчик не шелохнулся. Он даже не повернул головы. Он так и стоял, будто ничего не происходило.
И тут папа замер. Он выпрямился и просто застыл, как вкопанный. Он стоял и смотрел на мальчика, а тот — на горизонт. Между ними было не больше шага. Я не могла разобрать выражение папиного лица, но вся его фигура выражала оцепенение. Будто он увидел что-то такое, чего не мог понять, во что не мог поверить. И я поняла: сейчас происходит что-то ужасное, непоправимое.
Наконец, он шевельнулся. Медленно, как во сне, развернулся и пошёл обратно к машине. Я вглядывалась в его лицо. И по мере того, как он приближался, мой страх превращался в настоящий ужас.
Это был не он. То есть это было его лицо, его одежда, его походка. Но что-то ушло из него, что-то самое главное. Лицо у него стало серое, как степная пыль. Глаза — пустые, стеклянные, как у куклы. Он смотрел прямо перед собой, но, казалось, ничего не видел.
Он обошел капот, открыл дверь и тяжело сел на водительское сиденье. Я бросилась к нему.
— Папа, что там? Что он сказал? Кто это?
Он не ответил, даже не посмотрел в мою сторону. Он просто сидел, положив руки на руль, и смотрел в одну точку на лобовом стекле. Его руки… я увидела, что они мелко-мелко дрожат. Папины руки. Руки, которые могли перебрать любой тракторный двигатель, которые поднимали меня к самому потолку, когда я была маленькой, — эти руки дрожали.
Он не был больше моим папкой-кремнем, моей защитой. В машину рядом со мной сел чужой, сломленный, пустой человек. И от этого мне стало страшнее, чем от любого призрака в степи.
Он повернул ключ в зажигании, мотор взревел, и мы поехали. В полной, гнетущей тишине. Я сидела рядом, съёжившись, боясь пошевелиться. Слёзы текли по моим щекам, но я даже не всхлипывала, только шептала:
— Пап, ну скажи что-нибудь. Папочка, пожалуйста.
Его взгляд был прикован к дороге, но я была уверена, что он её не видит. Он вёл машину на автомате, как заведённый. Я посмотрела в боковое зеркало — фигурки в степи уже не было. Исчезла. Словно её и не было никогда. И это молчание было самым страшным. Оно давило, звенело в ушах. Каждый километр знакомой дороги, по которой мы ездили сотни раз, теперь казался путём в никуда, в какой-то кошмар.
Я пыталась найти в своей голове хоть какое-то объяснение. Может, мальчик сказал ему что-то ужасное? Может, он ему угрожал? Но как мог маленький ребёнок так напугать моего отца? Я вспоминала его сильным, смеющимся, вспоминала, как он учил меня чинить велосипед, и смотрела на это серое, безжизненное лицо рядом. Салон нашей «буханки», который всегда казался мне самым уютным местом на свете, превратился в тесную, душную коробку, в которой я была заперта с незнакомцем. Я была готова на всё, лишь бы он закричал, разозлился, что угодно. Только не это каменное, жуткое молчание.
Наконец, мы приехали домой, несколько домиков на краю степи. Когда мы подъехали к нашему, папа затормозил так резко, что я чуть не стукнулась о приборную панель. Он выключил передачу, но мотор не заглушил. Открыл дверь и вышел. Просто вышел и пошёл к дому, не оглянувшись, не сказав ни слова. Я смотрела ему вслед, а он шёл, как лунатик. Открыл калитку, прошёл через двор и скрылся в доме.
Солнце уже почти село, тени стали длинными, уродливыми. Собственный дом, каждый уголок которого я знала, теперь казался чужим и враждебным. Из тёмного проёма двери веяло ничем, пустотой. Мне было до ужаса страшно выходить из машины, но ещё страшнее было оставаться одной. А больше всего я боялась идти туда, в эту темноту, где скрылся мой отец. Но что мне было делать? Бежать было некуда. Вокруг на километры — никого.
Собрав всю свою волю, я выключила зажигание и в наступившей тишине выскользнула из машины. На цыпочках подбежала к дому, сердце колотилось где-то в горле.
— Папа? — тихо позвала я.
Тишина. Я шагнула через порог в тёмные сени, нащупала на стене выключатель, щёлкнула. Загорелась тусклая лампочка. И в этот момент боковым зрением я увидела его. Он стоял в дверном проёме, ведущем в кухню. Тот самый мальчик, в своей ушанке и телогрейке, спиной ко мне. Всего на долю секунды. Это было так быстро, что мозг не успел даже испугаться. Я моргнула, инстинктивно вскрикнула. Когда открыла глаза — там уже никого не было. Пустой дверной проём.
Я отшатнулась назад, ударившись спиной о стену. Дыхание перехватило. Мне это привиделось? От страха? От нервов? Но я же видела. Я была уверена, что видела. Значит, он здесь. Он пришёл за нами. Он в нашем доме.
Меня затрясло. Хотелось развернуться и бежать без оглядки куда угодно. В степь, в ночь. Но там внутри был папа. Что этот мальчик с ним делает? Страх за отца пересилил мой собственный. Я должна была узнать, в порядке ли он.
— Папа! — закричала я уже громче, но голос сорвался.
В ответ — ни звука. Только тишина. Густая, давящая. И холод. В доме было неестественно холодно. Будто на дворе не август, а поздний октябрь. По коже бегали мурашки. Я пошла вперёд, включая свет во всех комнатах подряд. Сени, кухня, большая комната. Все было пусто. Его нигде не было.
Оставалась только его спальня в самом конце коридора. Я никогда не боялась нашего дома, но сейчас каждый шаг давался с трудом. Скрип половиц под ногами казался оглушительным. Тени в углах сгущались, принимая причудливые очертания. Мне казалось, что за каждой дверью, за каждым шкафом кто-то стоит и наблюдает за мной. Коридор казался бесконечным. Я шла, выставив руки перед собой, и шептала одно только слово:
— Папа… Папа… Папа…
Дверь в его комнату была прикрыта. Я остановилась перед ней, не решаясь войти. За этой дверью было темно и тихо. Слишком тихо. И тут я услышала звук. Он доносился из его комнаты. Из старого встроенного чулана, где он хранил рабочую одежду и инструменты. Звук был тихий, влажный, мерзкий хруст. Будто кто-то ломает мокрую ветку. Или… кость.
Я замерла, не дыша. Хруст повторился и затих. Всё. Больше ничего не было слышно.
Не знаю, откуда у меня взялись силы. Наверное, это была уже не я. Я шагнула в комнату, нащупала выключатель и, не глядя в сторону чулана, подошла к его двери. Ручка была ледяной, как кусок льда. Я потянула её на себя. Дверь со скрипом открылась. Я заглянула внутрь.
Там не было никого. Но то, что я увидела, было страшнее любого монстра. Стены чулана, деревянные неокрашенные доски, были полностью покрыты толстым слоем белого инея, как в морозилке. Изморозь блестела в свете лампы, а на полу, в маленькой луже талой воды, лежало что-то знакомое. Я присмотрелась. Это были его часы. «Командирские». Он их никогда не снимал. Никогда.
Я смотрела на этот иней, на эти часы в луже воды и ничего не чувствовала. Ни страха, ни горя, только пустоту. Будто меня тоже выключили.
Не помню, как я вышла из дома. Помню только, что бежала к соседям, к дяде Коле и тёте Вале. Кричала, что папа пропал.
Они вызвали милицию из Яшкуля. Приехал наш участковый, потом ещё какие-то люди. Они ходили по дому, всё осматривали, задавали мне вопросы. Я рассказывала. Про мальчика в степи, про молчание, про иней в чулане. Всё как было. Они слушали, кивали, записывали что-то в свои блокноты. Но я видела по их глазам — они мне не верили. Они смотрели на меня, как на больную, как на сумасшедшую.
Потом начались поиски. Они прочесали степь, привозили собак, но никого не нашли. Ни папу, ни того мальчика, никаких следов.
Через несколько дней мне сказали, что, скорее всего, отец просто уехал. Тогда многие уезжали на шабашку, на заработки. Сказали, что, может, у него были какие-то проблемы, и он решил вот так исчезнуть. А моя история про мальчика и иней — это, мол, от шока. Детская фантазия. Меня отправили жить к тётке в город, а за мной в совхозе так и закрепилась репутация «тронутой». Семёновская дочка, которая с катушек съехала после того, как отец её бросил.
Но я-то знала правду. Я знаю правду. Я знаю, что он меня не бросал. Его забрали. И я не могу избавиться от этого чувства, от этого холода внутри, что однажды этот мальчик вернётся. Но уже за мной.