Мы уже заглядывали в истории болезней Антона Чехова, Джонатана Свифта, Николая Гоголя, Фридриха Ницше. Сегодня вторая серия этого мрачного, но важного сериала. Мы снова пойдём по следам великих авторов, которых сломало тело, но не талант.
Сразу договоримся: мы не романтизируем болезни. Они не делают человека «гением». Но они подсвечивают то, чем он живёт. И, читая этих авторов, мы, по-хорошему, обязаны знать: сколько стоила им каждая страница.
Франц Кафка. Человек, которого медленно съел собственный диагноз
Если бы туберкулёз умел выбирать символического пациента, он бы, кажется, всё равно пришёл к Кафке. В 1917 году писатель впервые начал плевать кровью — врачи поставили диагноз «лёгочный туберкулёз». Позже болезнь распространилась на гортань: у него диагностировали туберкулёз гортани, горло было настолько воспалено, что Кафка не мог нормально есть и разговаривать.
Представьте: вы — автор, который и так всю жизнь пишет о беспомощности человека перед безликой системой. И в какой-то момент даже ваше собственное тело превращается в кошмар: дышать больно, говорить трудно, есть невозможно. В последние месяцы Кафка уже общался с близкими только письменно, а умер фактически от голодания — есть он почти не мог.
Скажите честно, разве после этого «Процесс» и «Замок» звучат так же? Любой суд в его текстах, любая «вина без преступления» читается иначе, когда понимаешь: в реальности его собственный приговор вынёс ему туберкулёз.
Марсель Пруст. Астма, пробковая комната и роман длиной в жизнь
Первый приступ тяжёлой астмы у Марселя Пруста случился в девять лет, на прогулке с родителями. С тех пор приступы повторялись всю жизнь, а вместе с ними — панический страх не вдохнуть вовремя.
Чтобы хоть как-то защититься от пыли, пыльцы и шума, Пруст превратил свою спальню в легендарную пробковую коробку: стены оббили пробкой, которая и звукоизолировала, и защищала от аллергенов. Там, в этом почти гробоподобном, замкнутом пространстве, он писал «В поисках утраченного времени».
Скажем честно: это звучит как наказание и как метафора одновременно. Человек, который не может свободно дышать, создаёт самый длинный и медитативный роман о памяти, времени и утраченных мирах.
Пруст однажды заметил, что настоящий рай — это рай, который мы потеряли. Читая биографию, понимаешь: он потерял прежде всего простую роскошь — спокойно вдохнуть. Взамен написал семь томов о том, как память и тело меняют реальность.
Николай Островский. Слепой, парализованный, но с железным текстом
Теперь вернёмся ближе к дому. Имя Николая Островского в советской школе знали все по «Как закалялась сталь». Но за звучной биографией «герой гражданской войны» долго пряталась самая жёсткая медицинская история.
В подростковом возрасте у него развился анкилозирующий спондилит — тяжёлое хроническое заболевание позвоночника и суставов. Позже добавились осложнения после тифа и полиартрит. К середине 1920-х годов Островский почти перестал ходить, в 1926-м оказался прикован к постели, а к 1928-му — полностью ослеп.
Вы бы вообще смогли работать в такой ситуации? Он смог. Островский, будучи слепым и практически неподвижным, начал писать «Как закалялась сталь». Сначала — с помощью специального трафарета для бумаги, потом — диктуя родным и друзьям. По данным биографов, текст переписывали, расшифровывали и набирали десятки людей, а сам Островский мог диктовать по 10–15 часов в день, несмотря на жар, боль и воспаления.
Пафосный слог можно не любить. Но сам факт: человек, которого тело буквально заперло внутри, создаёт роман о том, как «человек должен жить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Этот известный монолог Павки Корчагина звучит совсем иначе, когда понимаешь, в каком положении его автор произносил собственную версию этих слов.
Эрнест Хемингуэй. Электрический ток и выстрел
У Хемингуэя репутация сурового мачо: охота, войны, быки, алкоголь, Нобелевская премия. Но финальная глава его жизни — самая хрупкая и страшная. В последние годы писатель страдал тяжёлой депрессией, тревогой, проблемами с памятью. Его лечили в клинике Мэйо, в том числе электро-судорожной терапией: разные исследователи упоминают до 10–15 сеансов ЭСТ в 1960 году.
Для человека, чья голова — главный рабочий инструмент, потеря памяти и когнитивные провалы стали ударом. Хемингуэй жаловался другу, что после процедур «голову испортили» и он больше не может писать так, как прежде.
Попробуйте представить: автор, который всю жизнь держится за идею мужественности, выносливости, контроля, вдруг чувствует, что не контролирует ни мозг, ни настроение. В этот контекст по-новому вставляется его знаменитое «писать — значит сидеть за машинкой и кровоточить». В финале ему, увы, казалось, что кровь уже вытекла, а текст — перестал идти. 2 июля 1961 года Хемингуэй застрелился из ружья в своём доме в Кетчуме, штат Айдахо. Его жизнь часто преподносят как приключенческую; мы же предлагаем взглянуть на неё как на пример того, что даже самый «железный» герой может оказаться беззащитным перед депрессией и разрушительным лечением.
Сильвия Плат. Шоковая терапия и честность
И наконец — голос, который до сих пор звучит в ушах у всех, кто хоть раз открывал «Колокольчик» или её стихи. Сильвия Плат прожила всего тридцать лет, но успела пройти через то, что сегодня назвали бы тяжёлым депрессивным расстройством.
В 1953 году, в двадцать лет, она впервые предприняла серьёзную попытку самоубийства — приняла большую дозу снотворного. После этого Плат лечили в психиатрической клинике, где она прошла курс электросудорожной терапии.
Опыт больницы, лечения, провалов памяти и ощущения, что ты живёшь «под стеклянным колпаком», она потом переработала в свой единственный роман «Колокольчик» / «Под стеклянным колпаком» («The Bell Jar»).
Вы когда-нибудь ловили себя на мысли, что некоторые её стихи слишком честные, почти болезненные? Это попытка говорить о депрессии не намёками, а в полный голос, в ту эпоху, когда психические болезни предпочитали отодвигать за кулисы.
В феврале 1963 года Плат, находясь в тяжёлой депрессии, покончила с собой, отравившись угарным газом из кухонной плиты. Её жизнь часто сводят к трагическому финалу, но гораздо честнее — видеть в ней десятилетний путь борьбы, попыток лечиться, писать, воспитывать детей и при этом не терять голос.
Зачем нам вообще знать все эти диагнозы?
Сейчас вы вполне можете спросить: «Ну и что? Мне обязательно знать про астму Пруста и туберкулёз Кафки, чтобы читать хорошие книги?»
Ответ — нет, не обязательно. Но полезно. Очень.
Во-первых, болезни убирают из уравнения миф о «сверхчеловеке-писателе». Перед нами не бронзовые бюсты, а люди, которые дышат с трудом, живут в пробковой комнате, диктуют роман, будучи слепыми, боятся завтра не проснуться или, наоборот, проснуться ещё раз в своей депрессии.
Во-вторых, диагнозы помогают понять степень честности текста. Кафка, который теряет голос из-за туберкулёза, пишет о человеке, лишённом права говорить в суде истории. Пруст, у которого каждая прогулка потенциально заканчивается приступом, создаёт вселенную, в которой единственно надёжное путешествие — внутрь памяти. Островский, который не может встать с постели, придумывает героя, для которого «невыносимо» прожить жизнь вполсилы.
В-третьих, всё это неожиданно работает терапевтически для нас с вами.
Когда очередной раз захочется сказать: «я ничего не успеваю» или «у меня нет вдохновения», можно честно спросить себя: а что делали люди, у которых не было не то что вдохновения — не было здоровья, зрения, свободы движения?
Мы не призываем героизировать страдания. Болезнь не обязана становиться материалом для искусства. Если человек болеет, он никому ничего не должен. Но если он всё-таки пишет, знание контекста превращает чтение в разговор не только с текстом, но и с живым человеком по ту сторону страницы.