После заключения унизительного мира, чувствуя свою беспомощность и бессилие, Фридрих-Вильгельм впал в уныние и заговорил об отречении

После заключения унизительного мира, чувствуя свою беспомощность и бессилие, Фридрих-Вильгельм впал в уныние и заговорил об отречении. Не мудрено - быть королем и не иметь возможности посетить собственную столицу, в которой хозяйничает оккупационная армия, действительно, невыносимо. Королева категорически отрицала подобный выбор как демонстрацию слабости и смирения перед волей тирана. Она делала все возможное, чтобы создать комфортные условия для мужа и детей, что было нелегко в режиме постоянной экономии и ограничений. Королева распродала все, что имело хоть какую-то ценность - лучшие платья, драгоценности и личные вещи. При этом она сама пребывала в депрессии - ее здоровье было подорвано, она страдала от приступов удушья и бесконечных простуд. "В моей жизни более нет надежд... Мое здоровье полностью разрушено",- писала она в письмах брату и отцу.

Чтобы поддержать союзников в тяжелое время, в декабре 1808 года император Александр пригласил короля и королеву погостить в Петербурге.

Невзирая на резкие возражения министра финансов Штейна, выедавшего мозг постоянными призывами к экономии, король принял решение отправиться в путешествие, чтобы дать возможность королеве развеяться.

Русский император предусмотрел все до мелочей для комфорта путешественников. Так как стоял сильный мороз, он послал роскошные шубы, и каждый вечер на почтовых станциях их ожидал горячий ужин и пиво - не самый лучший напиток, чтобы согреться, зато любимый.

Филипп Вигель, бывший тогда чиновником Коллегии иностранных дел, писал: "государь ожидал к себе дорогих гостей: королеву Прусскую, предмет нежнейшего и почтительнейшего сострадания всех русских, и короля, супруга ее". Возможно, Александра терзало чувство вины и ответственности за вовлечение Пруссии в союз против Наполеона.

"Королева блистала прелестью красоты и в то же время двойным величием сана и несчастия. Любовь к ней русских умножилась всею ненавистью их к Наполеону, столь не рыцарски изливавшему всю злость свою против нее",- писал Вигель.

Однако, далеко не все преисполнялись восхищением и состраданием. Находились злоязычные дамы, разочарованные внешностью королевы, и считавшие, что слухи о ее легендарной красоте сильно преувеличены. Они удивлялись: "что такого нашел в ней наш государь?"

Действительно, красота Луизы потускнела вследствии страданий и болезни, этими страданиями вызванной.

У Александра в самом разгаре был жгучий роман с Марьей Антоновной Нарышкиной, дамой полнокровной и сияющей цветущей красотой, считавшейся первой красавицей при дворе. Государь был с королевой подчеркнуто вежлив, но холоден - задушевные беседы, подобные тем, что велись в Потсдаме, ушли навсегда.

Тем не менее, император выполнил все обязательства гостеприимства - по прибытии в Стрельну за высокими гостями был послан позолоченный царский экипаж, а на пути от Петергофской заставы до Зимнего дворца по обеим сторонам улицы выстроены императорские гвардейцы.

У этой заставы короля и королеву встретил сам император, сопровождаемый великим князем Константином и генеральской свитой. Все они, включая короля, ехали верхом, галантно окружая карету королевы. Толпы любопытствующего народа вышли поглазеть на блестящий кортеж, проезд которого сопровождался пальбой из пушек и колокольным звоном.

В Зимнем дворце гостей приветствовали члены императорской семьи - мать императора, вдовствующая императрица Мария Федоровна, его супруга императрица Елизавета Алексеевна, блестящая свита и красивейшие фрейлины двора.

Государь представил королю и королеве своих младших братьев - великих князей Николая и Михаила Павловичей. Королева и представить не могла, что одному из них - Николаю, предстоит породниться с ее семьей, женившись на ее дочери Шарлотте, которая впоследствии станет императрицей. Об этом королева не узнает никогда...

Почти целый месяц длились торжества - парады, обеды, блестящие балы и маскарады, театральные представления. Чтобы не поставить королеву в неловкое положение сильно износившимся гардеробом, император пожаловал ей несколько комплектов роскошных нарядов по последней французской (привет Бонапарту!) моде.