Валентина обеспокоенно выглянула в окно на стук калитки — у крыльца топтались незнакомые люди с папками. Мужчина лет сорока фотографировал веранду на телефон, женщина помоложе мерила шагами грядки. Сердце забилось в горле, ноги подкосились.
Она вышла во двор, еле держась на трясущихся коленях. Накинула платок дрожащими руками.
— Вы... вы кто такие? — выдохнула она.
— Здравствуйте! — радостно улыбнулся мужчина. — Мы новые владельцы! Ваш сын Михаил продал нам дом три дня назад. Вот договор, можете посмотреть. Что ж он вас не предупредил что ли? Во даёт...
Валентина схватилась за забор. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Продал? Миша?! Её Мишенька?
— Не может быть... — прошептала она. — Это какая-то ошибка… Давайте сверим номер дома.
Женщина протянула бумаги — адрес верный, внизу четкая подпись сына и печать нотариуса. Дата — три дня назад. Сумма — три миллиона рублей.
Валентина попыталась набрать номер Михаила. «Абонент недоступен». Ещё раз. «Абонент недоступен».
— Простите, а вы... вы когда въезжать собираетесь? — её голос дрожал.
— Дак мы уже начали! — женщина кивнула на угол двора. — Вон стройматериалы завезли. Через неделю ремонт начнём. Серёжа, помоги ящики выгрузить.
В углу действительно стояли мешки с цементом и стопки досок.
Валентина шестьдесят шесть лет проработала на почте — сортировщицей, потом начальником отделения. Вышла на пенсию пять лет назад. Дом этот строили вместе с покойным мужем тридцать лет назад… Каджый кустик в саду тут своими руками посажен и ухожен. Как же так, как же так могло случиться.
Три года назад сын Михаил развелся с женой. Запил. Потерял высокооплачиваемую работу инженера. Валентина терпела, кормила, водила по врачам, уговаривала лечиться. Даже раз закодировать его хотела.
— Мам, я сам справлюсь, — бормотал он, шатаясь. — Просто трудный период...
А два года назад она оформила дом на него. «Для наследства удобнее, мам, — уговаривал Миша. — Потом меньше налогов будет. Ты же всё равно здесь живёшь».
И вот теперь...
К вечеру она узнала всю правду. Миша занимал деньги у коллекторов — на выпивку, на карты, на ещё какие-то свои нужды. Набрал долгов на два с половиной миллиона. Те стали угрожать. Вот Миша и продал дом.
— Мама... — прохрипел он в трубку, когда наконец дозвонилась. — Прости... Я не хотел... Они прибить грозились, понимаешь?
— Где ты?! — закричала Валентина. — Сын, ты понимаешь, что ты наделал?!
— Я... я у друга. Мам, я верну всё, честное слово! Я работу найду, всё отдам!
— Работу?! — голос её сорвался на визг. — Да ты уже три года нигде не работаешь! Ты пил, пил и пил! Допился!
— Мам, ну прости же... Я же твой сын...
— А я теперь где жить буду?! Твоя мать родная. На улице?!
Гудки. Он бросил трубку.
Валентина набрала номер дочери Оли. Та жила в Москве, замужем, двое детей.
— Оля, доченька... — всхлипнула она. — У меня тут... Мишка-то наш, запойный, дом продал... Я на улицу сейчас буду выставлена. Можно мне к вам? Хоть на время? Вещей у меня немного совсем.
Повисла пауза. Долгая, тягостная пауза.
— Мам... Что, прям на улицу? У тебя же там подруги есть какие-то, наверное, — голос дочери был виноватым. — Я бы рада, но... Серёжа категорически против. Ты же знаешь, у нас двушка, дети... Нам и так тесно. Извини.
— Олечка, ну пожалуйста! Хоть на месяц! Я работу какую-нибудь найду, съеду… Мне некуда идти! Как я могу к подругам — стыдоба-то какая! Я лучше на вокзале пока ночевать буду.
— Мам, правда, не могу. Серёжа просто не разрешит. У нас и так постоянно скандалы из-за жилья... Прости. На вокзале будешь когда, спроси в комнате полиции, там может есть какие-то приюты для таких ситуаций. В самом деле, не бросят же тебя на улице. Мне кажется, это невозможно в наше время. Ты попробуй давай, там тогда созвонимся, хорошо?
И дочь тоже положила трубку.
Валентина две недели прожила у соседки Тамары. Старая подруга пустила, но намекала, что надолго не получится — сын с невесткой скоро приедут погостить.
И вот однажды вечером в дверь постучали. Валентина открыла — на пороге стоял сын Миша. Пьяный, небритый, в грязной куртке.
— Мам... — пробормотал он, качаясь. — Пусти переночевать...
— Ты что здесь делаешь?! — Валентина попятилась.
— Мам, ну прости! — Он попытался обнять её, но она отстранилась. — Я же не специально... Они меня заставили!
— Заставили?! — она посмотрела ему в глаза — мутные, красные. — Заставили пить? Заставили в долги влезать?!
— Мам, ну хватит! Случилось уже! — Миша махнул рукой. — Зато они от меня отстали! Живой же я!
— Мозги совсем пропил! Ты же не в мой дом пришел, ты продал его. Ты к Тамарке пришел. А у меня нету никакого жилья уже, всё.
Валентина смотрела на него и не узнавала. Неужели это её мальчик? Её Мишенька, который в детстве стихи ей на День рождения читал со стула?
— Мам, слушай... — Миша полез в карман. — Мне тут работу обещали. На стройку. Но аванс нужен — на проезд, на спецовку... Занять можешь тысяч пятьдесят?
— Что?! — Валентина едва не задохнулась.
— Ну пожалуйста! Я же работать пойду! Честно! Верну в два раза!
— Вон, — тихо сказала она. — Вон отсюда.
— Мам, ты чё?!
— Вон, я сказала!
Миша ушел, громко ругаясь.
Через три дня он пришёл снова. На этот раз трезвый, причёсанный, в чистой одежде.
— Мама, я всё понял, — заговорил он скороговоркой. — Я на лечение лягу. В клинику. Там программа хорошая, полгода реабилитации. Только денег нужно — сто двадцать тысяч за курс. Мам, помоги!
Валентина хотела было согласиться — в глазах сына мелькнуло что-то похожее на раскаяние. Но тут на кухню вышла Тамара.
— Валь, не давай, — тихо сказала она. — Он врёт. Я его вчера видела около магазина на углу. Бутылку допивал и с какими-то алкашами болтал.
Миша покраснел:
— Это я... последний раз был! Перед лечением!
— Ты всегда говоришь «последний раз», — устало сказала Валентина. — Три года говоришь.
— Мам!
— Уходи, Миша. Я больше ничем не могу тебе помочь.
— Да ты что?! Я же твой сын! Ты меня родила!
— Я тебя родила, — кивнула Валентина. — Вырастила. Выучила. Дом отдала. И что? Ты выбрал водку вместо меня.
— Мам, не говори так...
— Уходи. Пожалуйста. Просто уходи.
Миша ушел. Больше не возвращался. На сердце от того легче не становилось.
Вечером Валентина позвонила дальней родственнице в Краснодар — тёте Вере, восьмидесяти лет.
— Верочка, это Валя... Можно мне к тебе? Совсем приспичило... Я буду ухаживать за тобой, платить половину за всё, помогать по хозяйству...
— Валечка, родная! — обрадовалась старушка. — Да приезжай, конечно! Мне одной-то как тоскливо! Вдвоём веселее будет!
Через неделю Валентина собрала два чемодана — вот и всё, что осталось от шестидесяти шести лет жизни. Миша позвонил перед самым отъездом:
— Мам, ты куда? Куда собралась?!
— В Краснодар. К тёте Вере.
— Как это?! А я?!
— А ты, Миша, — спокойно сказала она, — выбрал водку. Я выбираю жизнь.
— Мам, ну не бросай меня! Я же пропаду!
— Ты сам себя бросил. Три года назад.
И она положила трубку.
Прошёл год. Валентина жила в Краснодаре, ухаживала за тётей Верой — та в благодарность завещала ей половину двушки. Валентина подрабатывала сиделкой у соседей — двадцать тысяч в месяц, неплохая прибавка к пенсии.
А Миша зимой пропал. Думали уже упал где-то и замёрз. Нашёлся через полгода — позвонила какая-то медсестра из больницы.
— Вы мать Михаила Петровича? Он у нас лежит. Цирроз печени. Состояние тяжёлое.
Валентина приехала. Один раз. Миша лежал жёлтый, опухший, еле дышал.
— Мам... — прохрипел он. — Помоги... На лечение... Говорят, операция нужна... Полмиллиона...
— Миша, — тихо сказала она, — Откуда же у меня такие деньги. А уж после того как ты наш с папой твоим дом пропил - я тебе больше ничего не должна.
— Мам... я же умираю...
— Ты умираешь уже три года. С той бутылки, которую не смог бросить.
Она развернулась и ушла. Плакала всю дорогу в поезде. Но не жалела.
Через два месяца пришла эсэмэска от той же медсестры: «Сегодня утром. Примите соболезнования».
Валентина долго сидела с телефоном в руках. Потом встала, умылась холодной водой и пошла готовить обед тёте Вере.
Иногда любовь — это уметь отпустить. Даже сына. Даже когда больно. А были ли шансы как-то помочь ему?