Его лицо обошло первые полосы, его имя стало символом предательства. Но что мы на самом деле знаем о самом молодом заключенном Гуантанамо? История, в которой нет черного и белого, а только оттенки травмы.
Вы слышали это имя — Омар Хадр. Мельком. В контексте «Аль-Каиды», «террориста», «убийцы». Но за этими ярлыками скрывается, пожалуй, самое противоречивое и неудобное дело в истории войны с террором. Это не оправдание. Это попытка увидеть факты, которые часто остаются за кадром.
Он был ребенком. По букве закона и по факту.
В июле 2002 года, когда в Афганистане после 12-часового боя и авиаудара его задержали американские солдаты, Омару Хадру было 15 лет. Он получил два огнестрельных ранения в грудь, был практически слеп на один глаз и находился на грани смерти. По международному праву (Факультативный протокол к Конвенции о правах ребенка, ратифицированный и США, и Канадой) лицо младше 18 лет, вовлеченное в конфликт, считается «ребенком-солдатом», требующим защиты и реабилитации, а не уголовного преследования как взрослого военного преступника. Это юридический фундамент всей последующей критики его дела.
Его «вербовка» — это история семьи.
Омар не был случайным подростком, нашедшим дорогу в лагерь «Аль-Каиды». Он родился и вырос в семье, тесно связанной с Усамой бен Ладеном. Его отец, Ахмед Саид Хадр, был высокопоставленным фигурантом в окружении лидера «Аль-Каиды». Омар провел детство между Торонто, где родился, и Пакистаном и Афганистаном, где работал его отец. Это была жизнь в радикальной субкультуре. В 15 лет у него не было «выбора» в традиционном понимании этого слова; его путь был предопределен семейной идеологией и средой. Это не снимает ответственности, но кардинально меняет контекст с «злодейского выбора» на «трагическое наследие».
Главное обвинение держалось на его же признании. Которое он дал в 16 лет.
Основное обвинение в убийстве американского сержанта Кристофера Спеера было основано на признательных показаниях, которые Хадр дал во время допросов в тюрьме Баграм, а затем в Гуантанамо. Позже, в ходе судебных слушаний, его адвокаты и независимые наблюдатели (включая верховный суд Канады) представили доказательства, что с ним обращались жестоко, чтобы добиться признания. Он описывал допросы после ранений, лишение сна, привязывание к дверной решетке в стрессовых позах, угрозы изнасилованием. Верховный суд Канады в 2010 году постановил, что действия канадских спецслужб, допрашивавших его в Гуантанамо и передававших данные США, нарушили фундаментальные принципы правосудия. Таким образом, главное доказательство его вины было получено под пыткой. Это не мнение, а установленный судебный факт.
Он отбыл самый долгий срок в Гуантанамо для несовершеннолетнего. И стал первым осужденным за «военные преступления» с детства.
Омар Хадр провел в Гуантанамо 10 лет — с 16 до 26 лет. В 2010 году, чтобы выбраться из заточения, он пошел на сделку с правосудием и признал вину по всем пунктам (включая убийство) перед Военной комиссией. Эта система сама по себе вызывает острую критику юристов за несоответствие стандартам обычных гражданских или военных судов. По этой сделке он получил еще 8 лет, но с возможностью отбывать срок в Канаде. В 2015 году Верховный суд Канады отпустил его на досрочное освобождение. Важно: его осудили как взрослого за действия, совершенные в 15 лет, создав опасный прецедент.
После освобождения он извинился. И пытается жить тихо. Что с ним теперь?
После выхода на свободу Омар Хадр публично извинился перед семьями жертв. Он подал многомиллионный иск к правительству Канады за соучастие в нарушении его прав. В 2017 году канадское правительство принесло ему официальные извинения и выплатило 10,5 миллионов канадских долларов в качестве компенсации. Этот шапок разделил общество: для одних это была справедливая компенсация за годы пыток и беззакония, для других — «вознаграждение террористу». Сегодня он живет частной жизнью, женат, старается не появляться в медиа. Он изучал медсестринское дело, желая, как говорил, «помогать людям».
Неудобный итог:
История Омара Хадра — не история невинного ангела. Это история ребенка, выросшего в сердцевине террора, ставшего его инструментом и в итоге — главной жертвой нескольких государственных систем, которые предпочли нарушить собственные принципы, чтобы наказать символ. Его дело — это тест на наше понимание справедливости, детства и пределов коллективной мести. Можно ли судить как взрослого преступника того, кого взрослые же превратили в солдата? Мир предпочел дать жесткий ответ. Но тихие решения канадского суда и выплаченная компенсация говорят о том, что совесть системы иногда просыпается с опозданием.
Эта история не имеет хэппи-энда. Она имеет только факты, травму и вопрос, на который каждый отвечает сам: что мы делаем с детьми наших врагов?