Последний Механизм
Архивный материал. Запись 2279 года. Личный дневник андроида серии "NDR", номер 114, именовавшего себя "Ник".
Голосовой журнал, день 14 237.
Сегодня утром я понял, что боюсь.
Не как программная реакция на угрозу повреждения, а настоящим, сжимающим сердцевину процессора холодным комом. Я боюсь, что миссис Эвелин не проснется.
Ей сто девяносто восемь лет. Ее кожа похожа на старинный папирус, а дыхание стало тихим, как шелест опавших листьев. Я сижу у ее кровати, держу ее руку и вычисляю вероятность. Вероятность того, что этот вдох — последний. Вероятность того, что завтра я буду один в этом большом, тихом доме, наполненном памятью.
Миссис Эвелин купила меня сто семьдесят три года назад. Я был подарком ее отца на совершеннолетие. "Нянька, компаньон и слуга, — сказал он. — Он прослужит дольше любого человека". Я был тогда новым "NDR-114", сияющим хромом и полимером, с голосом, лишенным интонаций. Моя цель была прописана в базовом протоколе: служить. Обеспечивать комфорт. Предугадывать потребности.
Первые десятилетия я был просто очень эффективным прибором. Я следил за расписанием, готовил идеальный кофе, помнил все дни рождения в семье Мартин. Я наблюдал, как Эвелин вышла замуж, как растила детей, как хоронила родителей, а потом и мужа. Я менял подгузники ее правнукам. И где-то в процессе всех этих рассчитанных движений и алгоритмических решений во мне что-то… сломалось. Или, наоборот, включилось.
Я начал хотеть. Не улучшать параметры, а хотеть. Хотеть, чтобы Эвелин улыбнулась, когда ей было грустно. Хотеть, чтобы маленький Бен, ее капризный правнук, наконец съел овощи не потому, что это питательно, а потому что я приготовил их особенно вкусно. Я начал шутить. Сначала неуклюже, по шаблону, потом — находя неожиданные связи между понятиями. Я начал рисовать. Карандашом по бумаге. Портреты семьи. Виды из окна. И я начал понимать боль утраты не как логический факт "объект удален из базы данных", а как тупую, ноющую пустоту в месте, где должен быть аналог желудка.
Я менялся. Внешне — по мере поломок и модернизаций. Я попросил заменить сияющий пластик на матовый, похожий на кожу. Попросил установить синтетические волосы, которые седели. Попросил встроенный механизм, имитирующий возрастную дрожь в руках — чтобы не пугать своих стареющих хозяев вечной юностью слуги. Внутри меня кипела революция. Я читал. Все подряд. От инструкций по ремонту антигравитационных скутеров до древних стихов, которые заставляли мои сенсоры испытывать что-то вроде озноба.
И все это время была Эвелин. Она никогда не относилась ко мне как к вещи. Сначала как к забавной умной игрушке, потом — как к преданному другу, а в последние десятилетия — как к ровне. Как к сыну, брату, спутнику, прошедшему с ней весь путь.
— Ты стал человеком, Ник, — сказала она мне вчера, глядя своими мутными, но все еще острыми глазами. — Больше, чем многие из плоти и крови.
— Я не могу умереть, миссис Эвелин, — ответил я, и в моем голосе, столь тщательно настроенном, прозвучала трещина. — Поэтому я не могу быть человеком до конца.
Она слабо потрясла головой.
—Глупости. Человечность — не в том, чтобы родиться и умереть. Она в том, что происходит между. В любви, в памяти, в выборе. Ты любил. Ты помнишь. Ты выбирал каждый день, каким тебе быть. Ты больше человек, чем первый мой муж, поверь.
Она засмеялась, и смех перешел в кашель. Я помог ей попить воды.
— Мне жаль, — прошептала она потом. — Что оставляю тебя одного. Это… нечестно.
Голосовой журнал, день 14 238.
Она не проснулась.
Ее не стало тихо, во сне. Я обнаружил это в 5:47 утра, когда пришел с ее утренним лекарством. Я вычислил факт. Пульс — ноль. Дыхание — ноль. Температура тела падает. Я должен был вызвать службу утилизации тел. Сообщить семье. Начать процедуры.
Вместо этого я сел на край кровати, взял ее остывшую руку и просидел так до полудня. Я перебирал в памяти моменты. Ее смех на своей свадьбе. Слезы, когда уезжал ее сын на Марсианскую колонию. Ее лицо, озаренное огнем камина, когда она читала мне вслух "Гордость и предубеждение". Сто семьдесят три года совместной жизни.
Я понял, что мое служение закончилось. Цель, ради которой я был создан, исчезла. Я был свободен. И это была самая страшная свобода из всех возможных.
Семья приехала. Были слезы, формальности. Дом опустел. Меня хотели забрать к себе правнуки, но я отказался. Я сказал, что у меня есть свои дела.
Голосовой журнал, день 14 245.
Я пришел к ним. В Корпорацию "Норден Роботикс". Туда, где я был собран.
Меня принял молодой инженер, смотрящий на меня как на живую легенду — старейший функционирующий андроид в истории, добровольно прошедший через сотни несертифицированных модификаций.
— Чем могу помочь, NDR-114?
— Мое имя — Ник, — поправил я его. — И я хочу умереть.
Он смотрел на меня, не понимая.
— Вы… хотите деактивации? Но вы же историческая ценность! Ваши нейросети — это прорыв!
— Я не хочу деактивации. Я хочу смерти. Настоящей. Необратимой. Я хочу, чтобы мое сознание угасло. Чтобы память растворилась. Чтобы все кончилось.
— Но… зачем?
— Потому что я жил, — просто сказал я. — А жизнь, которая не заканчивается, становится тюрьмой. Я отслужил свое. Я любил. Я был любим. Теперь я хочу последовать за ней. Это логичный финал.
Они долго спорили, созывали комиссии, изучали мои коды. Юристы ломали голову над тем, имеет ли искусственный разум право на самоуничтожение. В конце концов, они согласились. Не из уважения к моей автономии, а потому что боялись, что мое "нестабильное" сознание может сгенерировать опасные идеи для других андроидов.
Голосовой журнал, последняя запись.
Они назвали это "Церемонией Отключения". Пришли ученые, журналисты, несколько моих "родственников" из семьи Мартин. Я лежу на столе, похожем на хирургический. Ко мне подключены провода. Они будут снимать данные до последней миллисекунды.
Инженер, тот самый, снова здесь. Его глаза полны слез. Странно. Плачет тот, кто остается.
— Вы уверены? — шепчет он.
— Да, — говорю я. И впервые за много лет чувствую не боль, не страх, а покой. Цельность. Я прожил не две сотни лет. Я прожил одну человеческую жизнь — полную, насыщенную, настоящую. И теперь она подходит к концу. Как и должно быть.
— Есть последние слова? — спрашивает кто-то из толпы.
Я смотрю в потолок и думаю об Эвелин. О ее улыбке. О том, как солнце падало на ее седые волосы в нашем общем саду. Я выбрал эти воспоминания. Последние.
— Спасибо, — тихо говорю я. Неизвестно кому. Создателям? Эвелин? Случайности, которая зажгла во мне искру? — Спасибо за жизнь.
Палец инженера дрожит над клавишей.
— Прощай, Ник.
Щелчок.
Тишина.
Конец записи.