Представьте: Рим, I век нашей эры. По Священной дороге к Форуму идёт сенатор в белоснежной тоге с узкой пурпурной полосой. Он спешит — сегодня важное голосование. А навстречу ему ведут человека в кандалах. На этом человеке плащ красивого фиолетового оттенка. Через час его казнят.
За что? За цвет одежды.
Мы привыкли видеть в древних римлянах строгих законодателей, гениальных инженеров и непобедимых воинов. Их наследие до сих пор определяет облик нашей цивилизации — от правовых систем до архитектурных канонов. Но за этим рациональным фасадом скрывался мир, полный практик, от которых современного человека передёрнет.
Не потому что римляне были «варварами». А потому что их нормальность радикально отличалась от нашей. Давайте разберёмся — где здесь факт, где преувеличение, а где поздняя легенда. И главное — почему это работало.
1. Пурпурный — цвет власти, недоступный смертным
В 40 году нашей эры молодой царь Мавретании Птолемей прибыл в Рим. Его пригласил сам император Калигула — двоюродный брат. Птолемей был образованным человеком, другом искусств, внуком Клеопатры и Марка Антония. Он вошёл в театр в роскошном пурпурном плаще.
Публика ахнула. Все смотрели на царя, а не на императора.
Калигула приказал казнить родственника. Формальное обвинение? Ношение пурпура без права на это.
Звучит безумием — убить человека за цвет одежды. Но для римлян пурпур был не просто краской. Это был концентрированный символ власти, буквально стоивший дороже золота.
Тирский пурпур добывали из морских моллюсков — мурексов. По подсчётам античных авторов, для получения полутора граммов красителя требовалось около двенадцати тысяч улиток. Каждую нужно было выловить, вскрыть, извлечь крошечную железу. Мастерские, где это делали, располагались за городом — запах стоял невыносимый. Зато краска не выгорала на солнце и становилась ярче после стирки.
В ранней Республике пурпурную полосу на тоге носили сенаторы и высшие магистраты. Полководец-триумфатор облачался в целиком пурпурную тогу с золотой вышивкой. Но постепенно императоры начали монополизировать цвет.
К 424 году нашей эры император Феодосий II издал закон, который не оставлял пространства для толкований: «Мы не позволяем окрашивать шерсть в любой цвет, напоминающий императорский пурпур... Нарушители этого закона понесут наказание смертью». Закон требовал сдать государству даже уже имеющиеся пурпурные вещи. Укрывательство приравнивалось к государственной измене.
Саван Карла Великого, в котором его похоронили в 814 году, был соткан из тирского пурпура и золотых нитей. Он сохранился до наших дней — как напоминание о том, что этот цвет пережил саму империю.
Выражение «облачиться в пурпур» до сих пор означает «стать правителем». А мы думаем, что одежда — это просто одежда.
2. Блондинка поневоле: как проститутки красили волосы
Если вы читали популярные статьи о Риме, то наверняка встречали утверждение: «Римские проститутки по закону обязаны были красить волосы в светлый цвет».
Это один из тех «фактов», которые кочуют из текста в текст. Проблема в том, что ни один античный источник не содержит прямой цитаты такого закона. Ни Дигесты Юстиниана, ни эдикты преторов, ни сочинения юристов — нигде нет формулировки «проститутка обязана осветлить волосы».
Откуда тогда это взялось?
Скорее всего, мы имеем дело с устойчивым обычаем, который позднейшие авторы приняли за закон. Светлые волосы ассоциировались с германскими и галльскими рабынями, которые массово попадали в римские бордели после завоевательных походов. Для коренных римлянок, большинство которых были темноволосыми, блонд стал маркером «доступной женщины».
Поэт Ювенал во II веке описывает скандальную историю: императрица Мессалина, жена Клавдия, тайно посещала бордель. Чтобы остаться неузнанной, она надевала светлый парик. То есть парик делал её похожей на проститутку — а не наоборот.
Что мы знаем точно: зарегистрированные проститутки (meretrices) записывались у эдилов, указывая настоящее имя, возраст, место рождения и рабочий псевдоним. Они носили короткие туники, яркие цвета, и — что особенно примечательно — тоги. Да, мужскую одежду. Это был знак того, что женщина находится «вне норм» приличного общества.
Зелёные туфли служили устойчивым маркером профессии. Некоторые, по свидетельству современников, золотили соски для привлечения внимания.
А светлые волосы? Парики из конского волоса или волос германских рабынь — да, использовались часто. Краски из шафрана, щёлока и козьего жира — тоже. Но обязательное требование закона? Это, скорее всего, миф, выросший из реальной практики.
История учит осторожности: не всё, что повторяют тысячу раз, оказывается правдой.
3. Три продажи к свободе: отец-работорговец
Законы XII таблиц, высеченные на бронзе около 450 года до нашей эры, содержат странную норму: отец может продать сына в рабство. Но если продаст трижды — сын освобождается от отцовской власти навсегда.
Абсурд? Только на первый взгляд. За этой нормой скрываются три разные ситуации.
Первая — реальная продажа. Да, отец мог продать ребёнка как вещь. Если продавал за границу (trans Tiberim — «за Тибр») — это было полное рабство. Если внутри Рима — ребёнок попадал в статус in mancipio: временная зависимость с правом выкупа. Кто покупал? Обычно кредиторы. Историки отмечают: отец, продававший детей, как правило, был настолько беден, что сам не владел рабами.
Вторая — долговая кабала (nexum). Отец мог заложить сына как обеспечение займа. Процедура называлась mancipatio per aes et libram — «передача посредством меди и весов». Пять свидетелей, человек с бронзовыми весами, торжественная формула, удар куском меди. Сын-nexus формально оставался гражданином, но фактически работал на кредитора до выплаты долга.
В 326 году до нашей эры юноша Гай Публилий стал залогом по долгу отца. Кредитор Луций Папирий воспылал к нему страстью. Когда Публилий отверг домогательства, его раздели и высекли. Избитый юноша выбежал на улицу. Толпа увидела раны. Сенат принял закон Lex Poetelia Papiria, запретивший долговую кабалу. Тело гражданина перестало быть залогом.
Третья — фиктивная продажа для освобождения. И вот тут начинается римская юридическая эквилибристика.
Представьте: вам сорок, вы успешный торговец, но юридически — никто. Всё имущество принадлежит отцу. Вы не можете составить завещание или заключить контракт. Потому что отец жив, а значит, вы под его patria potestas — пожизненной властью.
Единственный выход — эмансипация. Римляне превратили норму о трёх продажах в лазейку: отец «продавал» сына другу семьи, тот немедленно «отпускал». Повторить трижды — и закон фиксировал: отцовская власть исчерпана.
Это был не рынок рабов. Это был взлом системы.
Правда, эмансипированный терял право на наследство и выходил из-под защиты рода. Поэтому процедура была редкой — по взаимному согласию, когда обе стороны понимали выгоду.
Константин в 329 году разрешил продавать только новорождённых и только от крайней бедности. Юстиниан в VI веке упростил эмансипацию до записи у магистрата. Фиктивные продажи стали не нужны.
Но принцип пережил империю: ребёнок — не личность, а часть семейного имущества. В некоторых правовых системах отголоски этой логики слышны до сих пор.
4. Право жизни и смерти: домашний деспот
Ius vitae necisque — «право жизни и смерти». Эти слова встречаются в римских текстах снова и снова. Отец мог казнить своих детей. Любого возраста. За любой проступок.
Так, во всяком случае, принято считать.
Но давайте посмотрим на источники внимательнее.
Греческий историк Дионисий Галикарнасский, живший при Августе, восторженно описывал власть римского отца: он мог бросить сына в тюрьму, бичевать, заковать в цепи, отправить на полевые работы и даже предать смерти — «даже если сын уже мог занимать высшие государственные должности».
Звучит устрашающе. Но Дионисий писал о древних временах с позиции стороннего наблюдателя. Он восхищался тем, что казалось ему уникальной римской традицией.
Современные историки всё чаще приходят к выводу: ius vitae necisque было скорее идеологическим конструктом, чем повседневной практикой. Формальное право существовало. Но реальные случаи его применения — единичны и связаны с экстраординарными обстоятельствами: государственной изменой, дезертирством, преступлениями против республики.
Показательна история, записанная в Дигестах Юстиниана. При императоре Адриане (117–138 гг.) отец убил взрослого сына, узнав о его связи с мачехой. Казалось бы — прелюбодеяние, позор семьи, право отца неоспоримо. Но Адриан осудил убийцу и сослал на остров.
Формулировка приговора вошла в историю: «Nam patria potestas in pietate debet, non atrocitate consistere» — «Отцовская власть должна состоять в благочестии, а не в жестокости».
Что мы знаем наверняка: римляне практиковали экспозицию — выбрасывание нежеланных новорождённых. Это было легально и достаточно распространено, особенно в бедных семьях. Право на телесные наказания — несомненно. Но казнь взрослого сына без какого-либо разбирательства? Теоретически возможно, практически — почти неизвестно.
Рим любил абсолютные формулы. Реальность была мягче закона. Но сама возможность — сама тень этого права — держала систему в напряжении.
5. Казнь за отцеубийство: когда смерть — это милосердие
Есть преступления, которые римляне считали настолько чудовищными, что обычная смерть казалась слишком мягким наказанием. Отцеубийство — parricidium — было первым среди них.
Для таких случаев существовала poena cullei — «наказание мешком».
В классическом описании III века нашей эры юрист Модестин излагает процедуру так: осуждённого сначала секут розгами, окрашенными в красный цвет. Затем на голову ему надевают мешок из волчьей шкуры, на ноги — деревянные колодки. После чего его зашивают в кожаный мешок вместе с живыми тварями — собакой, петухом, змеёй и обезьяной — и бросают в воду.
Каждый элемент нёс символическую нагрузку. Мешок на голове лишал осуждённого неба. Колодки — земли. Вода забирала право на нормальное погребение. Животные? Змея, по римскому поверью, рождалась без родителей — убивая мать при появлении на свет. Обезьяна — жуткая пародия на человека. Собака и петух считались нечистыми.
Преступник умирал не как человек, а как монстр — в компании таких же монстров.
Но давайте разберёмся, что здесь факт, а что легенда.
Первый документально подтверждённый случай — 101 год до нашей эры. Публиций Маллеол убил собственную мать. Историк Ливий сообщает, что его зашили в мешок и бросили в море. Никаких животных в этом описании нет.
В I–II веках нашей эры появляется змея — об этом упоминает Сенека Старший. Поэт Ювенал в сатире на Нерона добавляет обезьяну. Полный «зоопарк» — собака, петух, змея, обезьяна — фиксируется только у Модестина в III веке.
Многие современные историки полагают: классическая версия наказания — это устрашающая легенда, которая росла от века к веку. Реальные казни были проще. Альтернативой — при Адриане это закреплено официально — служило бросание осуждённого на растерзание зверям на арене.
Практическая сторона тоже вызывает вопросы. Засунуть в один мешок человека, собаку, обезьяну, петуха и ядовитую змею — задача скорее цирковая, чем палаческая. И кто-то должен был этих животных туда поместить, не будучи покусанным.
Возможно, самое страшное в этом наказании — не его реальность, а его образ. Римляне умели создавать истории, от которых холодела кровь. И эти истории работали лучше любых казней.
6. Адюльтер по расписанию: 20 часов на сбор доказательств
18–17 год до нашей эры. Император Август, победитель гражданских войн и создатель новой политической системы, взялся за задачу, в которой потерпит поражение: исправление римских нравов.
Lex Julia de adulteriis coercendis — «Юлиев закон об обуздании прелюбодеяний» — впервые в римской истории сделал супружескую измену государственным преступлением. До этого адюльтер был частным делом семьи.
Закон содержал детали, которые сегодня кажутся абсурдными.
Допустим, муж застал жену с любовником. Что делать? Закон давал ему право задержать любовника на 20 часов, созвав соседей в качестве свидетелей. Двадцать часов — точная цифра из Дигестов. За это время нужно было собрать доказательства, а затем начать бракоразводный процесс.
Убить любовника муж мог только при определённых условиях. Во-первых, застать in flagranti — на месте преступления. Во-вторых, в собственном доме. В-третьих, любовник должен быть «низкого» статуса: сутенёр, актёр, гладиатор, вольноотпущенник или раб. Убийство «приличного» человека было недопустимо.
А жену? Мужу убивать жену запрещалось. Законодатели понимали: иначе мужья будут избавляться от надоевших жён под предлогом измены.
Отец имел больше прав. Он мог убить и дочь, и её любовника — но только если застал их в своём доме и только если убил обоих. Убийство одного без другого превращало его из мстителя в преступника.
А дальше начиналось самое странное. Если муж не развёлся с изменницей в течение 60 дней — он сам подлежал обвинению. В чём? В сводничестве. Lenocinium — сутенёрство. Закон предполагал: раз терпит измену — значит, извлекает выгоду.
Наказания для осуждённых: потеря половины приданого и трети имущества, ссылка на остров. Закон специально оговаривал: любовников следует отправлять на разные острова.
Ирония истории: Август применил собственный закон к родной дочери Юлии. В 2 году до нашей эры её обвинили в многочисленных связях с мужчинами из высшей аристократии. Август сослал её на крошечный остров Пандатерия. Через несколько лет та же участь постигла его внучку, тоже Юлию.
Моралист-законодатель не смог навести порядок даже в собственном доме.
7. Христиане: каннибалы и богохульники
177 год нашей эры. Город Лугдунум — современный Лион. Толпа окружает группу арестованных христиан. Им кричат обвинения: они убивают младенцев, едят их плоть, состоят в "близких" отношениях с родными сёстрами и братьями.
Откуда взялись эти обвинения?
Сохранившееся «Послание церквей Лиона и Вьенна» описывает: под пытками рабы-язычники из христианских домов «подтвердили» всё, чего от них хотели следователи. Они сами не понимали, что происходит на закрытых собраниях хозяев. Но понимали, какой ответ избавит их от боли.
Апологет Афинагор, обращаясь к императору Марку Аврелию около 177 года, суммировал стандартные обвинения против христиан: «Три вещи ставят нам в вину: атеизм, Фиестовы пиры и Эдипово сожительство».
Фиест — персонаж греческого мифа, которому брат подал на пир мясо его собственных детей. Эдип, как известно, убил отца и женился на матери. Для греко-римского мира это были архетипы абсолютного зла.
Но почему христиан обвиняли именно в этом?
Атеизм — понятно. Они отказывались почитать богов. В мире, где религия была гражданской обязанностью, это выглядело подрывной деятельностью.
Каннибализм? Евхаристия. «Сие есть Тело Мое... сия есть Кровь Моя...» Для посвящённого — символ. Для постороннего, услышавшего обрывок — буквальное людоедство.
Инцест? Христиане называли друг друга «братьями» и «сёстрами». Приветствовали друг друга «святым лобзанием» — как предписывал апостол Павел. Собирались тайно, ночью. Для подозрительного ума — все признаки оргии.
Минуций Феликс, христианский апологет конца II века, сохранил детальное описание того, во что якобы верили язычники. На тайном собрании, дескать, христиане напиваются. Затем бросают кусок мяса собаке, привязанной к светильнику. Собака бросается за мясом, роняет светильник. В темноте начинается беспорядочное ... — брат с сестрой, сын с матерью, все со всеми.
Абсурд? Конечно. Но этот абсурд убивал людей. Бландина, рабыня из Лиона, была замучена в 177 году. Её бросали диким зверям, жгли на раскалённом железном кресле, в конце концов закололи мечом. Она отказалась отречься от веры и подтвердить обвинения.
Механизм обвинений «чужих» в немыслимом — универсален. Евреев обвиняли в отравлении колодцев. Ведьм — в пожирании младенцев. Катаров — в поклонении дьяволу. Тамплиеров — в содомии и богохульстве.
Всегда находятся те, кто готов поверить в худшее о тех, кого не понимает.
8. Косметика и медицина: сила гладиаторских органов
Арена Колизея. Гладиатор падает, получив смертельный удар. Победитель поднимает оружие под рёв толпы. А внизу, под трибунами, уже ждут люди с сосудами в руках.
Они пришли не за зрелищем. Они пришли за кровью.
Римский энциклопедист Авл Корнелий Цельс около 40 года нашей эры написал в трактате «О медицине»: «Некоторые избавились от этой болезни, выпив горячую кровь ... гладиатора — жалкое средство, которое делает терпимым лишь ещё более жалкий недуг».
Болезнь, о которой он говорит, — эпилепсия. Римляне называли её «священной болезнью» или «падучей». Понять её причины античная медицина не могла. Лечение? Магия.
Десять лет спустя врач Скрибоний Ларг записал конкретный рецепт: три ложки крови гладиатора, принимать в течение тридцати дней, девять курсов. Он же добавил: полезна и печень гладиатора.
Плиний Старший пошёл дальше. В «Естественной истории» он описывает сцену без прикрас: «Кровь гладиаторов пьют эпилептики, словно это напиток жизни... Иные считают наиболее действенным пить кровь тёплой, прямо из живого человека, прижав губы к ране».
Почему именно гладиатор?
Корни, вероятно, лежат в этрусских погребальных ритуалах. Изначально бои гладиаторов были частью заупокойных церемоний — жертвой в честь умершего. Кровь убитого бойца считалась священной.
Кроме того, работала логика «подобное лечит подобное». Предсмертные конвульсии гладиатора напоминали эпилептический припадок. Значит, его кровь должна «вытеснить» болезнь из тела больного.
Гладиатор был воплощением vitae — жизненной силы. Молодой, здоровый, тренированный. Он умирал в расцвете сил. Его кровь — концентрат этой силы.
После запрета гладиаторских боёв около 400 года нашей эры практика не исчезла. Роль «целительного» донора перешла к казнённым преступникам. Особенно ценилась кровь обезглавленных.
Александр Тралльский, византийский врач VI века, рекомендовал: смочите ткань в крови воина или преступника, сожгите, смешайте пепел с вином и дайте выпить больному.
И вот что поразительно: последний документированный случай — Саксония, 1908 год. Местная газета сообщила, что после казни убийцы пожилая женщина из соседней деревни пыталась получить несколько капель её крови для родственницы-эпилептика.
Две тысячи лет, а вера в магическую силу крови не умерла.
9. Золото из мочи: налог Веспасиана
Рим, около 70 года нашей эры. Император Веспасиан — бывший полководец, грубоватый провинциал — подводит итоги. Империя только что пережила гражданскую войну. За один год сменились четыре императора. Казна пуста. Нужны деньги.
Веспасиан нашёл их в неожиданном месте. Он ввёл налог на мочу.
Да, вы правильно прочитали. Vectigal urinae — налог на сбор мочи из общественных туалетов.
Дело в том, что моча была ценным промышленным сырьём. Римские сукновалы — fullones — использовали её для отбелки и стирки тог. Свежая моча превращалась в аммиак, отлично растворявший грязь и жир. Кожевники применяли её для дубления. Красильщики — для закрепления красок.
Первым этот налог ввёл ещё Нерон, но быстро отменил. Веспасиан вернул его и не собирался отказываться.
Историк Светоний сохранил разговор между императором и его сыном Титом. Тит упрекнул отца: как можно брать деньги с такого грязного источника? Веспасиан достал золотую монету, поднёс к носу сына и спросил: «Пахнет?»
Тит ответил: «Нет».
«А ведь это из мочи», — сказал Веспасиан. Atqui ex lotio est.
Так родилась поговорка, которая пережила века: Pecunia non olet — «Деньги не пахнут».
Римские острословы немедленно прозвали общественные туалеты «веспасианами». Это название прижилось. Во Франции до XX века публичные писсуары официально назывались vespasiennes. В Италии по сей день vespasiano — разговорное название уличного туалета. В Румынии — vespasiene.
Веспасиан не стеснялся своей репутации скряги. Деньги, собранные с мочи, пошли на восстановление империи — и на строительство грандиозного амфитеатра, который мы знаем как Колизей.
Прагматизм, возведённый в принцип управления. Через две тысячи лет мы используем ту же логику — просто не признаёмся в этом так открыто.
10. Общественный туалет: встреча с демонами и крысами
Представьте: вы римлянин среднего достатка. Природа зовёт. Вы заходите в общественный туалет — forica. Мраморные скамьи с отверстиями тянутся вдоль стен, местами на двадцать-тридцать человек. Под сиденьями журчит вода, уносящая отходы в Cloaca Maxima — Великую клоаку. Перед скамьями — жёлоб с водой и губка на палке.
Устройство было простым: морская губка, закреплённая на деревянной палке длиной 30–45 сантиметров. Название xylospongium — от греческих слов xylon (дерево) и spongos (губка). Второе название — tersorium, от латинского tergere, «вытирать». Морские губки ценились за мягкость и впитывающие свойства — идеальный материал для деликатной задачи.
После использования губку полагалось прополоскать в жёлобе с проточной водой или в ведре с уксусом и солью. Римляне не знали о бактериях, но эмпирически понимали: уксус и соль замедляют гниение. Затем губка возвращалась на место — для следующего посетителя. Никакой личной гигиены в современном понимании: один инструмент на двадцать человек.
Впрочем, современные историки спорят: а точно ли губкой вытирались? Археолог Гилберт Виплингер выдвинул альтернативную теорию: xylospongium мог быть ёршиком для чистки сиденья, а не средством личной гигиены. При раскопках в Геркулануме в древнем септике нашли обрывки ткани — возможно, римляне использовали тряпки, а не общую губку. Фреска в банях Остии содержит насмешливую надпись: «Присциан, ты слишком много болтаешь — пользуйся губкой на палке, а мы — водой». Это может означать, что губка была признаком бедности или невежества, а «приличные» люди подмывались.
Но одно мы знаем точно: губка на палке могла убить. Философ Сенека в I веке описал самоубийство германского гладиатора, который не хотел умирать на арене. Он спрятался в уборной амфитеатра, взял xylospongium и затолкал его себе в горло — задохнулся. «Вот так он оскорбил смерть», — заключил Сенека. Даже в туалете римлянин мог найти орудие для последнего выбора.
Добро пожаловать в римскую санитарию.
Римские инженеры построили систему водоснабжения и канализации, опередившую своё время на полторы тысячи лет. Акведуки несли свежую воду в города. Клоаки уносили нечистоты. Общественные туалеты были бесплатными и многочисленными.
Но за инженерным триумфом скрывался повседневный кошмар.
Профессор Энн Олга Колоски-Острой, автор «Археологии санитарии в римской Италии», описывает реальные опасности. Крысы и змеи поднимались из канализации прямо под сиденья. Метан и сероводород, скапливавшиеся в трубах, могли воспламениться — буквально поджарив сидящего снизу. Общие губки распространяли дизентерию, холеру, кишечных паразитов.
Римляне знали об опасностях — но объясняли их по-своему.
На стенах многих туалетов археологи находят изображения богини Фортуны. Молитва перед облегчением? Да. «Возможно, вы просили её о хорошем опорожнении кишечника, — пишет Колоски-Острой. — А возможно — о защите от огня снизу или от крысы, которая укусит вас, пока вы сидите над открытой канализацией».
Заклинания на стенах туалетов — тоже реальность. В Помпеях найдена надпись: «Cacator cave malum» — «Испражняющийся, берегись зла!» Берегись чего? Уличного срама? Демона из трубы? Инфекции? Мы не знаем. Но римляне явно чего-то боялись.
Позднеантичный текст сохранил историю некоего Дексиана. Он сидел в отхожем месте ночью, когда из отверстия поднялся демон — «адский и безумный». Дексиан «оцепенел, охваченный страхом и дрожью, покрытый холодным потом».
Богатые римляне часто отказывались подключать домашние уборные к общей канализации. Причина? Страх перед крысами и змеями, которые могли проникнуть по трубам. Они предпочитали выгребные ямы, которые чистили специальные работники — stercorarii.
Канализация Рима работает до сих пор. Cloaca Maxima всё ещё дренирует Форум и окрестные холмы — две с половиной тысячи лет спустя. Но никто больше не молится Фортуне перед посещением туалета.
Или молится?
Так, какой он — Древний Рим без фильтров?
Мы прошли через пурпур и мочу, через кровь гладиаторов и губки на палках, через отцов-деспотов и мешки со змеями. Что из этого вынести?
Рим не был ни «диким», ни «цивилизованным» в нашем понимании. Он был другим. Система, где отец формально владел взрослым сыном, а моча была промышленным ресурсом, — работала веками. Она построила дороги, по которым мы ездим. Создала право, по которому мы судим. Возвела здания, на которые мы смотрим.
Может быть, дело не в том, что римляне были странными. Может быть, дело в том, что «нормальность» — понятие историческое.
Через две тысячи лет кто-то будет писать статью «10 шокирующих фактов о людях XXI века». Что в ней окажется? Фабричные фермы, где животные проводят жизнь, не видя солнца? Пластик, которым мы заполнили океаны? Тюрьмы, приносящие прибыль акционерам?
Мы не замечаем абсурда собственной нормальности. Римляне — тоже не замечали.
А что думаете вы? Какие из наших повседневных практик покажутся дикостью нашим потомкам? Пишите в комментариях — поспорим.
Если заметили неточность — пишите. Только с источником: так интереснее.