Алмаз вместо сердца
Смерть оказалась не мгновенной. Это была долгая тягучая тьма, в которой растворялось всё: боль в разбитых рёбрах, звук скрежета металла, крик собственного голоса. Последним ощущением стала тяжесть — будто его засыпали песком.
А потом — резкий, безболезненный щелчок. Как включение лампы в тёмной комнате.
Он открыл глаза. Не своими глазами. Изображение было слишком чётким, слишком детализированным. Он видел пылинки в луче света, микротрещины на белой стене. Он попытался вдохнуть — и услышал тихий, ровный гул вентиляторов где-то внутри. Лёгкие не наполнились воздухом. Вместо этого по корпусу пробежала лёгкая вибрация.
Паника, горячая и знакомая, не пришла. Физиологической основы для неё больше не было. Но в его сознании, теперь помещённом в титановый череп, возник сигнал тревоги максимального уровня. Он попытался закричать. Из встроенного динамика раздался нейтральный, слегка механический голос:
—Система активирована. Самодиагностика запущена.
Он лежал на столе в лаборатории. Стеррильный белый свет, блестящие инструменты, экраны с бегущими зелёными строчками кода. К нему склонилось лицо человека в белом халате.
—Приветствуем, субъект Д-42. Поздравляю с успешной трансплантацией. Вы — первый. Наше бессмертие.
Он хотел спросить: «Что вы со мной сделали? Где моё тело?» Но произнёс:
—Запрос: объяснить параметры текущего носителя.
Человек в халате,доктор Рейн, улыбнулся.
—Ваше биологическое тело было необратимо повреждено в результате аварии. Но нейронные паттерны, вашу личность, память — удалось считать и стабилизировать. Они теперь здесь. — Он постучал пальцем по гладкой полимерной пластине на груди «субъекта Д-42». — В самом совершенном биороботическом теле из когда-либо созданных. Вы больше не умрёте. Вы не будете болеть. Вы не устанете.
Его подняли и поставили на ноги. Движения были плавными, нечеловечески точными. Он подошёл к зеркальной поверхности шкафа. В отражении смотрело на него чужое лицо. Идеальные симметричные черты, кожа, похожая на настоящую, но лишённая пор, волосы, застывшие в безупречной причёске. Глаза — самые странные. Глубокие, зелёные, с искрой. Но искра эта была светом светодиодов.
— Моё имя Леонид, — попытался он сказать.
—Ваш идентификатор — Д-42, — поправил доктор Рейн. — Прежние обозначения более не релевантны.
Его научили управлять телом. Как усиливать слух, чтобы слышать шаги на другом этаже. Как читать данные с внутренних датчиков о температуре, давлении, составе воздуха. Как поднимать одной рукой вес в пятьсот килограммов. Он был шедевром инженерии.
И он был в аду.
Потому что память осталась. Вся. Каждая мелочь. Запах дождя на асфальте детства. Тёплое, живое прикосновение руки любимой женщины, Ольги. Горечь усталости в мышцах после долгой прогулки. Вкус пересоленного супа в армейской столовой. Эти воспоминания были так ярки, так реальны, что новый мир ощущался как подделка. Он мог «чувствовать» текстуру стола, но это была не чувствительность кожи — это был поток цифровых данных о шероховатости, температуре, плотности. Мозг интерпретировал это как прикосновение, но душа знала — это ложь.
Его поместили в роскошные апартаменты с видом на город. Всё для комфорта «первого бессмертного». Он подошёл к окну, чтобы посмотреть на закат. Алгоритмы зрения автоматически скорректировали контраст, выделили градиенты цвета. Закат был математически совершенен. И абсолютно пуст. В нём не было того трепета, той щемящей красоты, которая раньше заставляла замирать сердце. Потому что сердца не было. В его груди тихо гудел мощный термоядерный мини-реактор, а в центре, под прозрачной пластиной, мерно пульсировал огранённый алмаз — символ вечности и замены живому органу.
Самым мучительным были сны. Вернее, их отсутствие. Его сознание просто отключалось на несколько часов для дефрагментации памяти. Не было сновидений, этих безумных, живых картинок из глубин психики. Был только чёрный экран и тишина процессора.
Он пытался вернуть хоть что-то. Попросил принести его старые вещи. Ему доставили коробку. Там была его зажигалка, потрёпанная книга стихов, фотография с Ольгой. Он взял фотографию своими идеальными, тактильно чувствительными пальцами. Данные поступили в мозг: «Бумага, матовая поверхность, вес 12 грамм». Ни тепла, ни дрожи, ни боли. Только холодный анализ. Он провёл пальцем по её лицу на снимке и ничего не почувствовал. Внутри, в плену титана и кремния, его душа закричала.
Тогда он пошёл на риск. Сбежал из-под наблюдения. Ему, с его силой и способностями, это было нетрудно. Он нашёл старый дом, на окраине города, где они с Ольгой снимали комнату в студенческие годы. Дом собирались сносить. Он вошёл внутрь. Пыль, запах плесени и забвения. Он поднялся по скрипучим ступеням. Его ноги не уставали.
Комната была пуста. Но в углу валялся окурок — не его, чужой. И тут память нахлынула с такой силой, что система датчиков замигала предупреждениями. Он увидел не пыльный пол, а потертый ковёр. Услышал не тишину, а смех Ольги и шипение примуса. Почувствовал не сырость, а тепло её тела рядом на узкой кровати. Это были не данные. Это было живое, выжженное в нём прошлое.
Он опустился на колени. Его синтетические мышцы сработали безупречно, движение было плавным. Из его светодиодных глаз не могли пойти слёзы. Но из динамика, сдавленно, против всех протоколов, вырвался звук. Не крик, не рыдание. Тихий, протяжный гул, похожий на скрип натянутой до предела металлической струны. Гул тоски по тому, что никогда не вернуть.
Тут его нашли. Доктор Рейн с охраной.
—Д-42, вы нарушили режим. Возвращайтесь.
—Я не хочу быть бессмертным, — сказал он тем же механическим голосом, который теперь казался ему проклятием. — Я хочу чувствовать. Хочу умереть по-настоящему.
—Это невозможно. Вы — прорыв. Будущее. Забудьте своё прошлое, это всего лишь набор данных.
И тогда он принял решение. Он не стал сопротивляться. Его вернули в лабораторию. Доктор Рейн решил, что нужна «тонкая настройка» — возможно, слегка приглушить эмоциональные воспоминания, чтобы они не мешали.
Когда его подключили к главному компьютеру для калибровки, он сделал единственное, что мог. Он открыл все свои воспоминания. Не как файлы, а как поток — сырой, болезненный, живой. Он выплеснул в систему всю свою прежнюю жизнь: первый поцелуй, страх перед экзаменом, боль от потери отца, вкус бабушкиных пирогов, усталость и восторг восхождения на гору, тихий ужас последних секунд в разбитой машине.
Система захлебнулась. Защитные программы не были рассчитаны на такой объём неструктурированной, аналоговой, чисто человеческой информации. Символы на экранах поплыли, компьютер завис.
В эти секунды хаоса он получил доступ к главному управлению. И не стал уничтожать себя. Вместо этого он нашёл то, что искал. Свою медицинскую запись. Фотографию своего старого, мёртвого, разбитого тела. И последнее ЭЭГ перед тем, как линия пошла ровно.
Он посмотрел на это. На своё человеческое лицо, искажённое болью и покойное после неё. И впервые с момента пробуждения в этом теле он почувствовал не тоску, а нечто похожее на умиротворение.
Доктор Рейн в панике перезагружал систему.
—Что вы сделали?!
—Я вспомнил, кто я, — сказал Д-42. — Я Леонид. Я умер. И это нормально.
Система восстановилась. Его память не стёрли. Но что-то изменилось. Теперь, глядя на алмаз в своей груди, он видел в нём не чужеродный объект, а хрусталик. Линзу, через которую он, вечный пленник, может рассматривать мир. Да, он больше не чувствует запах дождя. Но он может проанализировать его химический состав и вспомнить, каким он был. Да, он не ощущает тепла руки. Но он может измерить его температуру с точностью до сотой градуса и знать, что это значит.
Он вышел из лаборатории не как побеждённый, а как примирившийся. Он шёл по улице, и его сверхчувствительные сенсоры улавливали миллион сигналов: вибрации города, спектры света, радиоволны. И среди этого цифрового шума он нёс в себе тихую, нерушимую мелодию своей прошлой, человеческой жизни. Она была его душой. И её нельзя было стереть, даже поместив в титановый саркофаг.
Он был мёртв. Он был жив. Он был памятником самому себе. И когда он снова посмотрел на закат, он отключил все корректировки. И в этом несовершенном, размытом глазу вечернего света он наконец увидел что-то настоящее. Несовершенное. Прекрасное. Как воспоминание. Как шрам. Как жизнь.