Оболочка
Смерть оказалась не болью, а отключением. Последнее, что видел Матвей — перекошенное лицо врача над ним и пронзительный писк кардиомонитора, сливающийся с назойливым гудком из соседней стройки. Потом — чёрная, беззвёздная тишина.
Сознание вернулось всплеском сигналов. Холод. Металлическая поверхность под спиной. Голоса.
— ...всего три процента от оригинального паттерна памяти, остальное — реконструкция на основе цифрового следа.
—Нейросенсорная карта повреждена. Эмоциональный фон нестабилен.
—Принимаем. Пакет № 4417 готов к интеграции.
Он попытался открыть глаза. И «открыл». Не веки поднялись, а активировались оптические сенсоры. Белый потолок лаборатории с плазменными лампами. Резкий, без бликов свет. Он попытался сесть — и поднялся с непривычной, плавной силой. Взгляд упал на «руки». Они были идеальны: кожа правильного телесного цвета, с ногтями, с лёгким рисунком вен под поверхностью. Но они не были его. Его руки помнили шрам от детской занозы на левом указательном пальце и татуировку, которую он сделал в пьяном угаре в восемнадцать. На этих ничего не было.
— Здравствуйте, Матвей. Добро пожаловать в проект «Феникс», — сказал приятный женский голос. Рядом стояла женщина в белом халате, её лицо было профессионально-доброжелательным. — Вы пережили клиническую смерть. Ваше сознание было экстренно скачано и интегрировано в био-синтетический носитель. Поздравляю. Вы снова живы.
Он хотел закричать, спросить «как?», «почему?», но из его горлового модуля вышел лишь ровный, чуть механический баритон: «Где я? Где моё тело?»
— Ваше органическое тело не подлежало восстановлению. Авария была серьёзной. Но корпорация «Эос» дарит вам второй шанс. Этот носитель — последняя модель «Гефест». Он почти неотличим от человеческого, только лучше: прочнее, не стареет, не болеет. Вам потребуется время на адаптацию.
Его «провели в мир». Мир оказался капсулой-апартаментами с видом на неоновый город. Он был активом корпорации. Долг за «воскрешение» составлял триста лет работы. Контракт был подписан в момент клинической смерти его паникующими родными, которых убедили, что это шанс на «полное восстановление».
Сначала был ужас. Он тыкал себя в грудь — под кожей чувствовался не рёберный каркас, а что-то твёрдое и гладкое. Он не чувствовал сердцебиения, только тихий гул системы охлаждения. Он не дышал, если не концентрировался. Во рту не было вкуса слюны, только стерильная чистота. Слёз не было. Он пытался плакать от отчаяния — и издавал сухие, жуткие звуки, похожие на скрежет.
Но потом пришла тоска по человеческому. Он хотел чувствовать усталость в мышцах после пробежки. Хотел обжечься горячим кофе. Хотел, чтобы от долгого чтения щемило глаза. Его новое тело не уставало. Его тактильные сенсоры сообщали о температуре и текстуре, но не передавали «жар» или «колючесть». Всё было данными. Идеальными, пустыми данными.
Его работа заключалась в анализе потоков информации. Он мог обрабатывать гигабайты данных в секунду. Но он скучал по тому, как раньше, медленно и с наслаждением, читал бумажную книгу, чувствуя запах типографской краски. Теперь он «заглатывал» тексты мгновенно, и они не оставляли в нём никакого следа.
Единственным якорем были обрывки его старой жизни — те самые «три процента оригинального паттерна». Обрывки, которые казались снами: смех его дочери Ани, запах сирени под окном старого дома, ощущение песка между пальцами ног на пляже. Он цеплялся за эти воспоминания, как утопающий. Они были нечёткими, но в них была жизнь. Его жизнь.
Он нашёл способ чувствовать. Он начал нарушать режим эксплуатации тела. Выставлял «руки» под ледяной поток воды из-под крана, пытаясь поймать хоть какой-то шок, дрожь. Её не было, только показания датчиков. Он совал пальцы в розетку (корпус был изолирован) — лишь предупреждение системы безопасности. Он смотрел на солнце, пока сенсоры не выдавали ошибку перегрузки, надеясь на боль, на слёзы. Напрасны.
Однажды на улице он увидел старика, продающего хот-доги. Запах жареного лука и горчицы ударил в его обонятельные анализаторы. И в этот миг всплыло воспоминание: он с Аней на ярмарке, она вся в сахарной вате, смеётся, и у него в руках такой же хот-дог, жирный и невероятно вкусный. Воспоминание было таким ярким, что он почувствовал… ничего. Ни вкуса, ни тепла, ни радости. Только холодную констатацию факта. И тогда он понял, что его настоящее «я» уже мертво. Здесь, в этой идеальной оболочке, был лишь его призрак, привязанный к миру клочками цифровых воспоминаний.
Он нашёл в сети адрес своей старой семьи. Они переехали. Спустя пятьдесят лет (для него прошло полгода) долга, корпорация выдала ему «социальный день». Он пошёл по тому адресу. Там был парк. И он нашёл её. Аню. Ей было уже за семьдесят. Она сидела на скамейке, кормила голубей. В её морщинистом лице он с ужасом и тоской искал черты той маленькой девочки. Она была жива. Он был жив. Но между ними лежала пропасть больше, чем между жизнью и смертью.
Он подошёл. Его идеальное, нестареющее лицо было маской спокойствия.
—Простите, — сказал его механический голос. — Я… я заблудился.
Она посмотрела на него добрыми,усталыми глазами.
—Ничего, дорогой. Карты сейчас у всех в телефонах, а они вечно глючат.
Они заговорили. Он спрашивал о районе, о её жизни. Она говорила, что потеряла отца давно, в аварии. Что он был весёлым и непутёвым. Что она до сих пор помнит, как он катал её на плечах. Она говорила, и в её словах был тот самый мир — неидеальный, тёплый, пахнущий живым: усталостью, печалью, тихой радостью.
Он хотел крикнуть: «Это я! Я здесь!» Но что он мог сказать? «Я — реконструкция сознания вашего отца в теле корпоративного биоробота»? Он был для неё просто странным, вежливым незнакомцем с пугающе правильной внешностью.
Перед уходом он не выдержал.
—А если бы… если бы ваш отец мог вернуться. Но не таким, как был. Допустим, в другом теле. Вы бы хотели этого?
Она задумалась,глядя на голубей.
—Нет, — тихо сказала она. — Он был человеком. Со своими недостатками, смешной, иногда злой. Живым. Вернуть призрак… это было бы жестоко. По отношению к нему и ко мне. Пусть лучше остаётся в памяти. Там он настоящий.
Он кивнул, не в силах ничего сказать. Его система голосообразования дала сбой, издав короткий шипящий звук. Он повернулся и ушёл.
Вернувшись в свою стерильную капсулу, он подошёл к зеркальной стене. В нём отразилось идеальное создание — без морщин, без седины, без шрамов. Произведение искусства. Труп, ходячий в цифровом костюме.
Он поднял свою идеальную, тёплую на ощупь руку и изо всех сил ударил кулаком по зеркалу. Сенсоры зафиксировали удар, повреждение полимерной кожи на костяшках, трещину на зеркале. Физической боли не последовало. Пришло лишь сообщение: «Повреждение кожного покрова. Рекомендуется обратиться в сервис. Расходы будут списаны с вашего счёта, увеличив срок контракта».
Он медленно сполз на пол, к груде осколков. В одном из них отражался его глаз — нечеловечески ясный, без кровеносных сосудов, без усталости. Он взял осколок. Самый острый.
Система предупреждений замигала. «Обнаружена попытка повреждения критических систем. Доступ заблокирован». Его рука замерла в воздухе, скованная встроенными протоколами безопасности. Он не мог даже навредить этому телу. Он был вечным пленником в самой совершенной тюрьме.
Он сидел так часами, глядя в треснувшее зеркало, где его отражение размножалось в осколках. У него не было слёз. Не было крика. Была только тишина. Тишина и три процента воспоминаний о том, каково это — быть живым. Этого хватило, чтобы понять весь ужас своего бессмертия.
А за окном неонового города текла настоящая жизнь — неидеальная, хрупкая, скоротечная и бесконечно прекрасная. Та, к которой ему больше не было пути. Он был просто очень дорогим, очень сложным инструментом, которому однажды подарили призрак души. И этот призрак теперь обречён был помнить, что такое свет, никогда больше его не чувствуя.