В сердце Великого Муравейника, что пульсировал, как гигантский, сверхорганизованный улей, жизнь была расписана по свиткам, а чувства — по сметам. Галереи кишели носильщиками, солдаты маршировали по графику, а воздух гудел от деловитого жужжания. И в самом центре этого механизма, в небольшой камере у вентиляционной шахты (по счастливой случайности дававшей луч солнца в полдень), жил муравей, которого все называли просто Капля.
Пока его сородичи воплощали в жизнь Великий План. Сейчас муравейнику требовались припасы и немного новых тоннелей. Капля совершал немыслимое преступление против продуктивности — он творил. Его инструментами были мякоть черники, растёртая в пыль глина и сок клена. В качестве палитры он использовал маленькие кусочки древесины, а для размешивания красок капельки россы. Его холстами — плоские камешки, кусочки бересты, даже отполированные крышечки жуков. Он рисовал краску мира, которую не видел никто из его трудолюбивых сородичей: алый пожар заката над травой; холодную росу на паутинке; героический профиль фуражира, несущего тлю в три раза больше себя; танец мошек в столбе солнечного света — его главный шедевр, названный «Летнее дыхание».
Он не был изгоем. У него были друзья: практичный Щеп, лихой Бродяга и задумчивая Пылинка из отряда «Ветки и Грузы». Они любили его творения и его самого, но их муравьиная, врождённая, практичность заставляла их поставить друга "на путь истинный".
— Капля, ну брось ты эти мазки! — на протяжном выдохе от тяжести говорил ему Щеп. Он принес в обмен на рисунок сушёную тлю. — Выходи с нами! Всего три нормы за смену — и бригадир Постум отметит тебе полную лапку в рабочем табеле! На общем распределении, может быть, дадут двойную порцию пади! Будь как все!
Но Капля лишь качал головой. От одной мысли о бесконечной, монотонной ленте «принёс-унес» у него сводило душу. Он не мог объяснить, что его долг — это поймать миг, когда солнце касается травинки так, что та становится изумрудным факелом.
Бригадир Постум был ходячим воплощением Плана. Его хитин был твёрд, как сланец, а в голове вместо мыслей зрели сметы на следующие сезоны.
— Опять за своё? — ворчал он, застукав Каплю за наброском «Утро на Грибной Поляне». — Мечтатель бесполезный! Красотой муравейник не накормишь и тоннель не пробуришь! Пора бы понять: твои картинки в планы не вписаны, а значит, их нам не надо! На что ты надеешься? На подачки? Так и будешь вечным голодранцем у общего котла!
Да, Капля надеялся. И подачки, или, вернее, дары, были. Находились в муравейнике те, чьи души, загруженные планами, всё же тосковали по чему-то иному. Старый грузчик, помнивший запах свежей россы. Муравьиха-летописец, усталая от сухих отчётов. Молодые разведчики, видевшие мир шире тоннелей. Эти сородичи понимали прекрасное, которое Капля воплощал в своих работах. Они находили его «выставки» у корней старого пня и, тронутые до глубины души, оставляли ему комочек сладкой пади, засушенную ягоду, или даже, редко конечно но всё-же, целую каплю мёда за особенно удачную картину. Это был не расчёт, а тихий заговор ценителей. Но завистники, которых было немало, шипели: «Дармоед! Бездельник! Пока мы ради плана горбы гнём, он ягодки да пади собирает!»
Сам бригадир Постум нередко стоял в тронном зале, вытянувшись в струнку перед Её Величеством Королевой. За спиной у него дрожали клерки со свитками. В один из дней его отчёт выглядел так:
— Ваше Величество, вот отчёт за световой цикл! — тараторил Постум. — По разделу «Стройматериалы» выполнено на девяносто восемь процентов! Принесено четыре тысячи двести хвоинок, веточек — тысяча сто. По разделу «Провиант»… — он чуть замялся, — выполнено на восемьдесят семь процентов. Небольшое отставание. Но, Ваше Величество, был дождь! Сильный, обложной! Такой тяжёлый и быстрый, что смывало тлей с листьев и…
— Меня не интересуют погодные условия, бригадир, — холодным, словно отшлифованным мрамором, голосом перебила его Королева. Она сидела в глубине ниши на троне из спрессованной глины и слюны, и от неё веяло вечностью и безжалостной логикой. — Есть План. План составлен с учётом сезонных рисков. Твоим дождём все графики сбиты. Как мы теперь закончим северо-западный тоннель к первому похолоданию без опор? Как будем кормить землекопов, если провианта собрано ниже нормы? Не отчёты о проблемах мне нужны, а решение. Уходи и исправляй.
Постум, побелев (насколько это возможно для муравья), попятился. Чтобы исправить положение, он приказал отряду землекопов «проявить инициативу» и начать бурение дополнительного, сверхпланового тоннеля в богатом глиной секторе, чтобы добыть материал для укреплений побыстрее. Землекопы, заражённые азартом и страхом перед гневом начальства, работали яростно, забыв об осторожности. Их мощные челюсти и лапы глубоко взрыхляли грунт, создавая сильную, непривычную вибрацию.
А под землёй, в своих собственных, не таких идеальных лабиринтах, эту вибрацию почувствовал молодой чёрный крот. Он был новосёлом в этих краях, полным сил и здорового любопытства. Этот равномерный, настойчивый гул был ему непонятен и раздражал. «Кто это там так рьяно орудует прямо под моей будущей спальней? — подумал он. — Нужно разведать». Это не была атака. Это была несанкционированная инспекция нового соседа.
На следующее утро Капля, как обычно, выбрался на свою «точку наблюдения» — плоский теплый камень у края полянки. Он искал, как изобразить первый луч, разрывающий туман. И вдруг его взгляд, отточенный на поиске красоты, уловил аномалию. Не просто черноту. Движущуюся, дышащую черноту. Он увидел, как земля на опушке приподнимается волной, не так, как от ветра, а с тяжёлой, живой настойчивостью. Он заметил мелкую, испуганную дрожь травинок у самого основания этого движения — то, что другие пропустили бы. Его художнический глаз, видевший не предметы, а их суть и связь, мгновенно сложил пазл: крупное, черное существо + направление к муравейнику + паника мелкой живности = ЧП.
На удивление Капля был собран. Он не закричал «КРОТ!». Он влетел в ближайший вход, сбивая с ног дежурного, и выпалил чётко и быстро, как диктует инструкция при ЧП: «Нарушение периметра! Объект класс «Слепой Копатель»! Сектор «Подосиновик», координаты: три шага от гриба на восток! Готовность к затвору тоннелей!»
Тревога сработала, как часы. Солдаты, дремавшие у аварийных заслонов, вмиг ожили. Как раз в тот момент, когда любопытная, влажная морда молодого крота уже просунулась в свежую землю у муравьиного хода, он упёрся не в пустоту, а в сплошную стену из блестящих, ядовитых жвал. Раздался оглушительный, незнакомый визг. Испуганный такой яростной и организованной встречей (он ожидал кого угодно, но не целую армию в полной боеготовности), крот дёрнулся назад и умчался прочь, решив искать себе место поспокойнее.
Муравейник был спасен. Спасён потому, что художник увидел мир не таким, как он описан в планах, а таким, какой он есть.
Награждение перед королевой было невиданным событием. Маленького, перепачканного синей и красной глиной Каплю привели в тронный зал. Постум стоял поодаль, едва скрывая смесь зависти и ужаса.
— Назови свою награду, герой, — произнесла Королева. Её голос был строг, но в нём появилась едва уловимая, живая нота.
И Капля, вместо того чтобы просить о месте в Совете или вечной пайке, выложил перед ней свои камни. «Ваше Величество… разрешите показать, что мы защищаем».
Он показал ей свои камни с рисунками. С «Летним дыханием». Потом — с «Закатом над травой». Позже — с портретом старого фуражира.
Королева смотрела. Долго. Её усики дрогнули. Она, знавшая когда-то вкус свежего ветра и ловящая солнечные лучи на спине в далёкой юности, много сезонов назад, задолго до того, как стать сердцем и мозгом этого подземного царства… вспомнила. Она почувствовала запах дождя, увидела цвет июльского неба и то, как искрится роса. Её мир давно состоял из цифр в отчётах, планов размножения и карт тоннелей. Капля вдохнул в её мир свежего, чистого воздуха.
— Это… и есть оно? — тихо, не для всех, спросила она, указывая лапкой на алый мазок заката. — Внешний мир? Такой?
— Такой, Ваше Величество, — прошептал Капля. — Такой, каким он стоит того, чтобы за него держаться. Чтобы его защищать. Чтобы в нём жить.
Королева поднялась. Лёгкое перешептывание придворных муравьев сменила полная, благоговейная тишина.
— Отныне, — её голос зазвучал на весь зал, — работа муравья по имени Капля признаётся Стратегически Важной Деятельностью по Сохранению Образа Муравейника. Его произведения будут размещены в центральных галереях. Пусть каждый, кто спешит по Плану, видит, ради чего он трудится.
Так картины Капли повисли рядом со свитками «Нормы выработки». И случилось чудо. Прикоснуться к красоте стало высшей привилегией. Муравьи выстраивались в очередь, чтобы получить крошечный эскиз в обмен на часть своей пайки. Постум и бывшие насмешники теперь наперебой рассказывали, как всегда видели в нём необычный талант и как горды тем, что когда-то работали с ним бок о бок. Его освободили от общей трудовой повинности. Теперь его работой, внесённой в особый свиток, было «Наблюдать. Помнить. Творить.»
А один из его новых рисунков висел прямо в кабинете бригадира Постума. На нём была изображена тяжёлая, но прекрасная капля дождя на кончике хвоинки. И подпись: «Погодные условия. Акварель».
