Начало:
Предыдущая:
Дыхание
Часть 1: Нечаянная исповедь
Ася приехала на выходные неожиданно. Анна, застигнутая врасплох, суетилась на кухне, а дочь, стройная и отстраненная, сидела за столом, уткнувшись в телефон.
—Мам, что с тобой? — вдруг спросила Ася, не глядя. — Ты как будто… не здесь.
Анна замерла с половником в руке.«Не здесь». Да где она была все эти годы? В красивой обертке, под которой — пустота.
—Я встретила человека, — выдохнула она, сама не веря, что говорит это. — Того, кого любила до твоего отца.
Ася медленно подняла глаза.В них не было осуждения, только холодный, аналитический интерес. Она училась на психолога.
—И что? Он напомнил тебе о несбывшихся мечтах? О том, что жизнь прошла мимо?
—Нет, — тихо сказала Анна. — Он напомнил мне о том, что я… что я сама себя похоронила. Он вкалывает кассиром, у него трое детей, он в долгах, жена его пилит. А смотрит на меня не с обидой, а… с жалостью. И с прощением.
—Жалость — это унизительно, — отрезала Ася.
—Нет. Когда жалеет тот, кому самому в сто раз тяжелее — это не унижение. Это приговор. И он справедливый.
Ася замолчала,впервые внимательно разглядывая мать. Видимо, искала следы той самой «похороненной» женщины.
—И что ты будешь делать? — спросила она наконец.
—Не знаю. Но я хочу… хочу начать рисовать. Помнишь, в школе я хорошо рисовала?
Она не сказала это дочери.Она сказала это себе. Впервые за двадцать лет.
Не расчет, а шаг
Николай не просто составил план. Он начал его выполнять. Мотор от «Жигулей» разобрал с соседским пацаном, оказалось, тот разбирается в железе лучше его. Продали запчасти. Вырученные деньги ушли Дусе, самой крикливой из кредиторов. Когда он принес ей деньги, та даже растерялась.
—Ох, Коля, да я не торопила…
—Торопила, Дуся, — устало улыбнулся он. — Справедливо. Больше не буду задерживать.
Слово«больше» он сказал с такой твердой интонацией, что женщина только кивнула.
Вечером он не лег спать, а сел за стол с учебником по бухгалтерии, который взял в поселковой библиотеке. Старый, потрепанный. Варя смотрела на него, как на инопланетянина.
—Ты чего?
—А вдруг, — ответил он, не отрываясь от цифр. — Кассир — это тупик. А счетовод — уже перспектива. В конторе место скоро освободится, Людмила Петровна на пенсию уходит.
Варя молча поставила перед ним стакан чая.Не ворча. Это было больше, чем слова.
Точка пересечения
Их следующий разговор случился не в магазине. Анна шла из библиотеки с книгами по истории искусств, Николай — с тем самым учебником. Столкнулись буквально нос к носу на крыльце.
Оба смутились, затем неуклюже кивнули.
—Учишься? — спросила Анна, кивнув на его книгу.
—Да, — ответил Николай. — Вырываюсь.
—Я тоже, — она показала свою стопку. — Вспоминаю.
Они постояли в неловком молчании.Прошлое висело между ними, но теперь оно было не стеной, а просто фактом. Как шрам.
—Как Ася? — неожиданно спросил Николай.
Анна удивилась.— В Минске. Учится. Ты… ты помнишь ее имя.
—Конечно, — просто сказал он. — Это же часть тебя. Значит, и часть моей памяти.
Его слова не были пафосными.Они были констатацией. И в этой простоте не было никакой угрозы, только уважение.
—А у тебя? Дети? — спросила Анна.
—Да. Шумные, голодные, родные, — и он впервые при ней улыбнулся по-настоящему. Улыбнулся глазами. И в этой улыбке она увидела не неудачника, а отца. Силу, о которой сама, пожалуй, и не подозревала.
—Мне пора, — сказала она, чувствуя, что еще миг — и она расплачется от этой простой, честной силы.
—Удачи, Аня, — сказал он, пропуская ее вперед.
—И тебе, Коля.
Они разошлись. Не как влюбленные, которым не суждено быть вместе. И не как враги. А как два солдата, вышедших с разных полей давно закончившейся войны. У каждого своя рана, свой фронт, своя тихая битва за сегодняшний день. И в этом было странное братство.
Второе дыхание
Прошла зима. Скупое весеннее солнце растопило последний снег.
· Николай сдал экзамен на курсах. Место в конторе ему не дали — взяли племянницу председателя. Но начальник универсама, видя его упорство, предложил вести материальную отчетность. Надбавка небольшая, но принципиальная. Он чувствовал, как в груди расправляются сжатые когда-то легкие. Дышать стало легче. Он снова начал замечать, как красиво иней ложится на ветви, и как смешно каркает ворона. Он купил Варе на 8 Марта не просто духи, а те, о которых она когда-то в юности обмолвилась. Она расплакалась.
· Анна записалась в студию для взрослых в райцентре. На первой же ее неумелой акварели — старая покосившаяся банька на окраине поселка. Преподаватель сказал: «В этом есть живая тоска». Она считала это высшей похвалой. С Сергеем случился тяжелый, долгий разговор. Не о разводе. О жизни в одном доме на разных планетах. Он слушал, бледнея. Впервые увидел в ней не вещь, а другого человека. Это был первый, робкий шаг к возможному будущему диалогу. Или к окончательному прощанию. Но это был ее выбор.
Однажды в конце апреля, когда воздух уже пах землей и талой водой, они снова встретились. Не в магазине. На том самом месте у реки, где когда-то целовались подростками. Николай проверял, не смыло ли весенним паводком мостки, которые он когда-то мастерил с братом. Анна пришла с блокнотом, делать наброски первой зелени.
Увидев друг друга, они не смутились. Кивнули.
—Рисуешь? — спросил Николай.
—Пробую, — ответила Анна. — А ты?
—Смотрю, не развалилось ли то, что строил когда-то. Кое-что еще держится.
Они постояли молча, глядя на быструю, темную воду. В ней отражалось чистое, высокое небо.
—Знаешь, — тихо сказала Анна, — я, кажется, начала дышать. По-настоящему.
Николай посмотрел на нее,потом на воду, на небо, и сделал глубокий вдох полной грудью.
—И я.
Он повернулся и пошел к своему дому, где его ждали дети и Варя с, возможно, уже не таким горьким чаем. Она осталась с блокнотом, ловя дрожащий весенний свет.
Их пути больше не были параллельными. Они просто расходились, как две реки, вытекшие когда-то из одного родника. Каждая — к своему морю. И в этом расхождении не было трагедии. Была тихая, завоеванная с трудом свобода. То самое второе дыхание, которое приходит после долгой, изматывающей боли, когда понимаешь, что жить — все-таки стоит. Просто жить.
**************
Жизнь, которая всегда есть
Вопрос прозвучал за обычным воскресным ужином. Старшая дочь Николая и Вари, Катя, готовила реферат.
—Пап, а ты веришь, что после смерти есть жизнь?
Николай отложил ложку.Варя замерла с кастрюлей в руках. В комнате повисло молчание, плотное, как вата.
—Нет, — тихо, но очень четко сказал Николай. — Нет никакой «жизни после». Есть только эта. Вот этот суп, твои кривые строчки в тетрадке, мамины уставшие руки. Это и есть всё. Умираешь — и гаснешь, как лампочка.
Он говорил без злобы,с какой-то усталой уверенностью человека, который слишком много видел борьбы без всякого высшего смысла: умирающий брат, спивающиеся соседи, собственная беспомощность.
—А я верю, — промолвила Варя, не глядя ни на кого, вытирая стол. — Что-то же должно быть. Иначе зачем все эти муки?
—Чтобы просто быть, — ответил Николай. — И все.
В ту же ночь с ним случился обширный инфаркт. Боль, похожая на разрыв всего внутри, темнота, крик Вари из другого конца туннеля, и... тишина.
Он не увидел свет. Он услышал тишину. Не пустую, а плотную, вибрирующую, как струна. А потом из этой тишины начали прорастать звуки. Не громкие, а сущностные.
· Скрип колодезного журавля в родительском дворе, которого не было уже сорок лет.
· Смех брата Кости — не памятный, а именно тот, сиюминутный, с хрипотцой, потому что он бежал наперегонки.
· Треск сучьев на той самой опушке под тяжестью двух тел.
· И запах. Боже, запах! Спелых яблок из дедушкиного сада и дешевого мыла, которым пахла от усталости Варя в первые годы их брака.
Это не была «жизнь после». Это была жизнь внутри. Весь его опыт, каждое мгновение, даже самое забытое — не умерло. Оно вибрировало здесь, в этой странной, безвременной точке, где нет «до» и «после», а есть только «есть». Он был и мальчиком у колодца, и влюбленным юношей, и отцом, впервые державшим на руках дочь, и уставшим кассиром, считающим копейки. Все эти «он» существовали одновременно, как разные ноты в одном вечном аккорде.
А потом он услышал другой звук. Отчаянный, рвущийся. Плач. Ее плач.
Варин голос,полный такой животной, простой тоски, что она пронзила эту совершенную симфонию его памяти, как нож.
—Вернись... Ну пожалуйста, вернись... Кто же меня теперь будет пилить-то?..
И в этом не было ничего возвышенного. Только быт, только боль, только любовь, вывернутая наизнанку страхом. И он понял. Он ошибался. Невероятно, непоправимо ошибался.
«Жизнь после» была не где-то там. Она была здесь. В этом рыдающем голосе. В Катином реферате, который она теперь будет писать с дрожащими руками. В кошмаре младшего сына, который будет звать папу. В Аниных акварелях, которые станут чуть печальнее. Его жизнь не горела в нем одном, как лампочка. Она была разбросана, как семена, в душах всех, кого он любил и кто любил его. И пока они живы и помнят, жив и он — не как дух, а как частица их боли, их улыбки, их памяти. Это и была вечность. Не личная, а общая. Сотканная из связей.
Его не потянуло в свет. Его с невероятной силой потянуло назад. К тому рыдающему голосу. К недопитой чашке чая. К незаконченному учебнику по бухгалтерии. К Вариным упрекам и ее теплу. К небу, которое нужно было увидеть не из вечности, а из окна своей кухни.
Он сделал невыносимое усилие, чтобы снова собраться в одну точку, в одного, усталого, немолодого мужчину с больным сердцем.
...Он открыл глаза.
Белый потолок реанимации.Резкий запах антисептика. Тяжелая рука в его. Он повернул голову. Рядом, положив голову на край койки, спала Варя. Лицо в слезах, волосы всклокочены. Она держала его руку так крепко, будто от этого зависела судьба мира.
Он слабо пошевелил пальцами. Она вздрогнула, открыла глаза. Увидела его взгляд.
—Варь... — прошептал он, и голос был как скрип ржавой петли.
Она не сказала ничего.Просто сжала его руку еще сильнее, и в ее глазах, полных слез, вспыхнул не просто испуг, а узнавание. Невероятное, вселенское облегчение.
Он смотрел на нее и думал о том, что так и не скажет. Что смерти нет. Что есть только странный, безбрежный океан жизни, где мы — волны. Мы поднимаемся, боремся с ветром, бьемся о скалы и исчезаем с виду. Но наша вода, наша суть — остается в океане навсегда, частью новых волн, новых берегов, новых вздохов.
Он прикрыл глаза, чувствуя слабость и тишину уже этого мира. Но теперь эта тишина была наполнена смыслом. Он вернулся. Не для того, чтобы ждать «жизни после». А для того, чтобы дожить эту. До последней капли. С ее дождями, долгами, Вариным борщом и запахом весенней земли.
Потому что это — и есть единственное, настоящее бессмертие, которое нам дано.