Дуя в полую дудку, что твой факир,
я прошёл сквозь строй янычар в зелёном,
чуя яйцами холод их злых секир,
как при входе в воду. И вот, с солёным
вкусом этой воды во рту,
я пересек черту…
Именно так описал 4 июня 1972 года поэт и «тунеядец» Иосиф Бродский навсегда покидая Советский союз. В чемодан он положил печатную машинку, две бутылки водки «Столичная» для своего кумира Уистена Хью Одена и сборник стихов Джона Донна. Лишенный советского гражданства, он вылетел из Ленинграда по «Израильской визе» в Вену, как того требовали правила еврейской эмиграции. Таков был итог более чем пятнадцатилетней травли поэта органами КГБ. Общественный и уголовный суд, ссылка, лечение в психбольнице — лишь самые яркие и трагичные случаи, устроенные Бродскому за свободолюбие и несистемность...
В течение последующих 24 лет Бродский занимал профессорские должности в общей сложности в шести американских и британских вузах. Он преподавал историю русской литературы, русскую и мировую поэзию, теорию стиха, выступал с лекциями и читал стихи на международных литературных фестивалях и форумах, в библиотеках и университетах США, а также в Канаде, Англии, Ирландии, Франции, Швеции, Италии. Что же преподавал профессор Бродский?
«Как назывался курс, было не так уж важно: все его уроки были уроками медленного чтения поэтического текста…», – пишет биограф Лев Лосев.
Студенты вспоминают: «У него было нечто, чего нет у американцев. Он воспринимал жизнь трагически…», «Это был человек, который себя абсолютно не жалел. Когда он был перед аудиторией и читал стихи, он себя совершенно не жалел».
Увы, как бы при этом Бродский не пытался интегрироваться в новую среду и ассимилировать свой талант, трагедия разлуки с любимой Родиной так и не дала поэту вновь почувствовать себя живым и счастливым. Решение властей о выдворении стало для Бродского, по его словам, «удивительной неожиданностью». В письме на имя Леонида Брежнева он писал:
«Мне горько уезжать из России. Я здесь родился, вырос, жил, и всем, что имею за душой, я обязан ей. Всё плохое, что выпадало на мою долю, с лихвой перекрывалось хорошим, и я никогда не чувствовал себя обиженным Отечеством. Не чувствую и сейчас. Ибо, переставая быть гражданином СССР, я не перестаю быть русским поэтом. Я верю, что я вернусь; поэты всегда возвращаются: во плоти или на бумаге».
Но до моментов, когда возвращение на Родину могло стать реальным, предстояло прожить еще долгих двадцать лет. В условиях, которые могли показаться великой несбыточной сказкой Советскому Гражданину, и которые, по этому же, его только ранили. Да, внешний мир по первости действительно шокировал Бродского. Из страны, где в продаже был всего один сорт стирального порошка, его занесло в страну двадцати сортов. Его это удручало. Соотношение дефицита и изобилия в его мире вдруг вывернулось наизнанку. В СССР был дефицит товаров и бытовых услуг, зато переизбыток людей, любви, для которых Русский язык — Родной: а поэту такие люди необходимы позарез, куда нужнее всех товаров и услуг.
– Тебя можно сравнить с Овидием, которого изгнали из Рима? – спросил приятель у Бродского.
Нет. Овидия выслали в неблагоприятную местность, где люди не только говорили на другом языке, но и сильно отстали в развитии от Рима, закона, порядка. Меня же, напротив, выслали в развитую среду. Так как в связи с этим я могу чувствовать унижение и насилие?
Однако, жизнь без усилий приводит к притуплению инстинкта восприятия. Итогом безмятежного существования, по мнению поэта, может стать обезличивание и потеря самоуважения. Поэтому Бродский всеми силами старался не терять в себе посланный ему дар. Помимо преподавания, писал стихи, эссе, колонки для журналов, активно путешествовал.
Поэт часто бывал в Венеции и Финляндии. Первая – была похожа на родной город, а пейзажи второй – на пейзажи родной страны. Но путь в Ленинград для него был закрыт – не пустили даже на похороны родителей.
«Если есть у меня какая-то тоска по России, это тоска по моей России, по этим станциям, по этим вокзалам, по этим перелескам, по этим дорогам когда-то, по лицам, разговорам и так далее», - через пятнадцать лет после эмиграции говорил поэт.
Самым драматичным моментом для поэта стала невозможность увидеться с родителями. Его отец не хотел покидать СССР насовсем, но миграционные законы того времени предполагали, что член семьи эмигрировавшего может выехать из страны только на постоянное место жительство для воссоединения с родственниками. Лишь после смерти матери Бродского в 1983 году его отец согласился выехать из страны по израильской визе, но умер весной 1984 года, так и не повидав сына. Однажды одному из своих знакомых Бродский сказал: «Знаешь, я оглядываюсь на свою жизнь и понимаю, что могу теперь только падать вниз; всё, что мне осталось, это утраты...». Хотя впереди его много чего ожидало.
Тяжело переживая своё изгнание, Бродский решил взять реванш – отомстить советской власти за выдворение из страны и невозможность более видеть родных. Получить Нобелевскую премию – это была его мечта.
Американская писательница и близкий друг Бродского Сюзан Зонтаг говорит: «Я уверена, что он рассматривал своё изгнание как величайшую возможность стать не только русским, но всемирным поэтом…».
Американский издатель Бродского признаёт: «Он хотел славы. Мы не считаем, что это плохо. Ему это нужно было, и мы помогли ему в этом. Он никогда не был диссидентом. … У него было чувство вины, что он не такой человек, он не готов играть политическую роль такого типа».
А Бродский говорил: «У Фроста есть замечательная фраза, которую я часто вспоминаю. <...> «the best way out is always through». To есть единственный выход – это сквозь. Или через. Что означает: единственный выход из ситуации – это продраться сквозь ситуацию...»
Близкий друг Бродского в эмиграции Людмила Штерн считает, что «Бродский получил все заслуженные, немыслимые и невозможные для поэта при жизни почести только благодаря обстоятельствам, тому, что он оказался на западе. Остальные поэты, которых мы действительно считаем великими поэтами ХХ века (Ахматова, Мандельштам, Пастернак, Цветаева) остались в России. И останься Бродский в России, я не думаю, что на него бы вешали все эти «ёлочные украшения» (и орден Почётного легиона, и Нобелевская премия, и премия гениев). Счастье его в том, что он уехал».
Действительно ли поэт заслужил столь высокую награду? Говорить об этом сейчас бессмысленно, можно лишь констатировать факты, через них дав свою оценку. Поэзия Бродского эмигрантского периода это отражение горького опыта человека, который не смог приспособиться, переделать себя с учётом потребностей новой системы и нового мировоззрения. Бродский, по его собственным словам, не считал себя двуязычным поэтом и утверждал: «для меня, когда я пишу стихи по-английски, — это скорее игра…».
Дэниэл Уэйссборт в мемуарном эссе «From Russian with love» даёт следующую оценку английских стихов Бродского: «На мой взгляд, они весьма беспомощны, даже возмутительны, в том смысле, что он вводит рифмы, которые всерьёз в серьёзном контексте не воспринимаются…» Кажется, Элиот сказал: поэзия – это то, что невозможно перевести, что непереводимо.
Вообще, живя за границей, Бродский очень боялся забыть родную речь. Вот что он говорил об этом в интервью:
«Помню, как однажды я искал и все никак не мог найти рифму – на русском, – и подумал; но ведь не может же быть, чтобы к этому слову рифмы не существовало? Не начинаю ли я забывать свой язык? Есть старая чешская поговорка: «Тот, кто оставляет родину, перестает существовать». Это очень по-чешски, но и в высшей степени по-русски…».
При этом Бродский внешне занял аполитичную позицию и отказывался критиковать Советский Союз, за что не раз подвергался критике. Все эмигранты делали своей профессией утраченное отечество, воевали с советской властью — это был гарантированный кусок хлеба. Бродский категорически отказывается от этого. Он идет преподавать, осваивает язык, уезжает в Мичиган и живет практически в стерильном одиночестве несколько лет.
Он не любил советскую власть, но делать профессию из борьбы с ней не хотел. Более того, он говорил: все лучшее, что есть во мне, я получил благодаря родине. И дословная цитата из эссе «Писатель — одинокий путешественник» в «Нью-Йорк Таймс»: «И я совершенно не понимаю, почему от меня ждут, а иные даже требуют, чтобы я мазал ворота дома дерьмом». Этим он резко выломился из всей эмиграции. Более того, этим в какой-то степени обусловлен его успех на Западе.
В то же время Бродский активно следил за событиями в СССР и сменившей ее России. Вот моменты из его интервью в Венеции в 1993 году, где его спрашивают «Как вы смотрите на все это?» и он отвечает: «Анна Андреевна (Ахматова) в свое время, когда ее спросили, сказала, что она в партии Хрущева, а я с некоторыми оговорками могу сказать, что в партии Ельцина». Так что он тогда очень живо воспринимал то, что здесь происходило. И большая доля скепсиса относительно нашего будущего у него была.
Но как бы прекрасно внешне не чувствовал себя поэт в изгнании, как бы не старался полюбить новое место жительства, и какие бы дифирамбы ему не пел на публике, это не отменяло того факта, что в эмиграции Бродский чувствовал себя одиноким. «Чтобы жить в чужой стране, надо что-то очень любить в ней… Я особенно люблю две вещи: американскую поэзию и дух американских законов». О себе Бродский говорил так: «Я — Еврей, Русский поэт и американский гражданин».
И гордость за внешне любимую Америку никогда не могла унять в нем Русское нутро. «Он очень гордился, что он американский гражданин, – говорит Роберт Морган о Бродском. – Но из него невозможно было изгнать Россию. Она была частью его существа. … Он не ненавидел Россию, он ненавидел систему».
Особенно, когда в 1990-х года, к концу жизни, гений поэта уже видел, куда стремится страна, ставшая ему новым домом. Америка стала локомотивом тех изменений, которые перекроили общества во всех странах в последующие двадцать-тридцать лет. Плоды которых мы с вами пожинаем сейчас. А тогда перед Бродским встал вопрос реального возвращения домой: в 1995 году ему присвоили звание почетного гражданина Петербурга. Поэт сначала согласился, потом отказался, и в итоге все-таки не приехал.
В своих высказываниях он сравнивал возвращение на родину с возвращением к бывшей жене: «Это до известной степени похоже на возвращение к прежней жене. При этом не важно, что стало с ней. Важно, что произошло с тобой».
«Мне возвращаться особенно некуда. Родители мертвы. В доме, где я жил, живут другие люди. Возвращение было бы в этом случае еще одной эмиграцией. И я не знаю, способен ли я на это», - говорил Иосиф в интервью шведскому изданию «Expressen».
- Он бы не выдержал возвращения, - вспоминает знакомая поэта Алла Уфлянд. – Когда его пригласили в Петербург, он был уже очень сильно болен, ему все было трудно. У него было слабое сердце. Он понимал, что не перенесет таких острых эмоций.
На слова журналиста и музыковеда Соломона Волкова: «Теперь я, пожалуй, понимаю, почему вы до сих пор не съездили в Россию, в частности, в родной город», — Бродский ответил: «Ну мы ведь знаем, что дважды в ту же самую реку вступить невозможно, даже если эта река — Нева. Более того, на тот же асфальт невозможно вступить дважды, поскольку он меняется после каждой новой волны трафика. А если говорить серьезно, современная Россия — это уже другая страна, абсолютно другой мир. И оказаться там туристом — ну это уже полностью себя свести с ума. Ведь, как правило, куда-нибудь едешь из-за некоей внутренней или, скорее, внешней необходимости. Ни той, ни другой я, говоря откровенно, в связи с Россией не ощущаю. Потому что на самом деле — не едешь куда-то, а уезжаешь от чего-то. По крайней мере со мной все время так и происходит. Для меня жизнь — это постоянное удаление „от“. И в этой ситуации лучше свое прошлое более или менее хранить в памяти, а лицом к лицу с ним стараться не сталкиваться…»
Свою трагическую участь лишения Родины не по своей воле великий поэт пронес с честью. Ни словом, ни делом не прислонившись к когорте радостно плюющих ей в душу из-за забора «сытого» Запада. Чего не скажешь о том рое «звезд» разной величины и таланта, массово подпрыгивающих на Россию сейчас. Лишь бы их вспоминали здесь хоть по какому-нибудь поводу. Но достигнутых заграницей Бродским вершин как в материальном (Нобелевская премия), так и в духовном измерении этим «артистам» не достичь уже никогда.
И я в высшей степени уверен, что будь Бродский жив в наши дни, он бы с радостью сбежал из нынешней Америки. Ставшей прибежищем современных чудовищ, меняющих свой пол, религию и убеждения, начинающие бесконечные войны. Гениальный поэт всегда стоял за нормальные, библейские ценности человеческой жизни: добро, любовь, счастье. Думаю, именно поэтому он вновь стал актуальным для интеллектуальной, думающей публике в США. И сейчас Бродский служит маяком просвещения для современных людей. Также открывая для американцев Россию, прививая им любовь к нашей стране и справедливому миру. Учитывая всё это, я глубоко убежден, что в этой ситуации в Америке, Бродский обязательно вернулся на Родину. Ведь при всей его кажущейся успешной адаптации, сердце поэта, его душа оставалась в России. Старая мудрость не обманет: как бы далеко ты не убежал, от себя никогда не убежать. И не стоит ради сиюминутного комфорта покидать Родину.