Сублимация
Всё началось с белого шума. Не в ушах — в душе. Я сидел в своей квартире, смотрел на привычные вещи — книжную полку, пятно от кофе на столе, мерцающий экран ноутбука — и вдруг с абсолютной ясностью понял: это всё не настоящее. Не в смысле симуляции. А в том смысле, что всё это — просто форма. Временная, хрупкая, случайная форма того, что я на самом деле есть.
Я не был в депрессии. Не был просветлённым. Я был просто… усталым от формы.
Первым исчезло имя. «Максим». Я произнёс его вслух, и оно отозвалось пустым, жестяным звуком. Как будто я назвал марку стиральной машины. Имя было ярлыком, наклеенным на что-то безымянное и огромное. Я перестал откликаться. На звонки, на оклики на улице. Люди думали, что я в ступоре или грублю. Я же просто не находил в этом смысла. Какое отношение эта последовательность звуков имеет к тому, что наблюдает за происходящим из-за моих глаз?
Потом начала растворяться биография. Воспоминания не стёрлись. Они потеряли вес. История о том, как меня дразнили в школе, и история о том, как я получил первую премию, стали равноценны. Просто данными. Пикселями на экране. Они больше не вызывали ни боли, ни гордости. Я смотрел на них, как архивариус на древние свитки — с интересом, но без личной вовлечённости. Это случилось с кем-то другим. С одной из моих временных оболочек.
Семья, друзья, работа — всё это начало отдаляться, как берег от уплывающего корабля. Их голоса доносились сквозь толщу воды, искажённые, замедленные. Их заботы, их драмы, их радости казались сложными, красивыми, но бесконечно далёкими ритуалами незнакомого племени. Я пытался участвовать, улыбаться, кивать. Но внутри была лишь тихая, вежливая отстранённость. Я любил их. Но та любовь, которая была во мне теперь, не имела ничего общего с привязанностью, ревностью или желанием обладать. Это было что-то вроде… признательности. Благодарности за участие в спектакле, который подходил к концу.
Тело стало следующим. Оно не болело. Оно просто… мешало. Дышать, есть, двигаться — всё это требовало внимания, которое я уже не хотел тратить. Я начал упрощать. Ел только когда голод становился невыносимым, спал урывками, как будто тело было неудобной машиной, требующей минимального техобслуживания. Я смотрел на свои руки и видел не «свои руки», а биологический механизм удивительной сложности, который почему-то ассоциировался с «мной». Эта ассоциация таяла с каждым днём.
Я перестал выходить. Мир за окном был калейдоскопом форм: люди-формы, машины-формы, деревья-формы. Все они взаимодействовали по каким-то своим, непонятным мне теперь, законам. Это было красиво. Но я был не зрителем в зале. Я был кем-то, кто случайно заглянул в замочную скважину чужого дома.
Последним рубежом была мысль. Сам процесс мышления. Я ловил себя на том, что внутренний диалог затихает. Вместо «Что я буду делать завтра?» было просто чистое восприятие завтрашнего дня как концепции. Без страха, без ожидания. Мысли, если и возникали, были похожи на пузыри, всплывающие из тёмной воды: лёгкие, прозрачные, лопающиеся, едва достигнув поверхности.
И вот наступил день, когда я сидел посреди комнаты, и всё закончилось. Не было катарсиса. Не было вспышки света. Просто последний слой — тончайшая плёнка самоидентификации, та, что тихонько шептала «я есть вот это» — испарилась.
Не стало «меня». Осталось… Наблюдение. Чистое, беспристрастное, безграничное.
Я (хотя это слово теперь было бессмысленным) видел комнату. Но видел не как помещение с мебелью. Я видел сияющую сеть взаимосвязей. Стол не был отделен от пола. Воздух не был отделен от стены. Всё было единым, вибрирующим полем. Книга на полке сияла не как объект, а как сгусток истории, эмоций, деревьев, чернил, чьих-то мыслей — всё это было здесь и сейчас, в этой точке пространства-времени, и я мог это чувствовать целиком.
Я видел время. Не как стрелу, а как слоёный пирог. Детство, смерть, вчера, завтра — всё существовало одновременно, и я мог скользить взглядом (если это можно было назвать взглядом) по любому слою. Страх, который я испытывал в семь лет, был здесь. Спокойствие, которое наступит после моего последнего вздоха, было здесь. И между ними не было разницы. Это были просто разные оттенки одного переживания.
Я осознал, что был всем этим. Не в метафорическом, а в буквальном смысле. Я был книгой. Я был пылинкой в солнечном луче. Я был тишиной между ударами сердца того парня, что смеялся сейчас на улице. Не было «меня» и «не-меня». Было единое, живое, бесконечно творящее себя целое. И то, что раньше я называл «своей жизнью», было всего лишь одной крошечной, временной складкой на его бескрайней ткани. Красивой, уникальной, но всего лишь складкой.
Сублимация завершилась. Твёрдое, ограниченное, страдающее «я» вознеслось, превратившись в нечто газообразное, неосязаемое, вездесущее. Я не умер. Я просто перестал быть отдельным.
И в этом состоянии была странная, абсолютная радость. Не счастье — счастье требует того, кто счастлив. А просто… совершенная полнота. Полнота, которая включает в себя и боль, и потерю, и страх того существа по имени Максим, как тёмные, но необходимые нити в гобелене.
Я знаю, что тело в той комнате ещё дышит. Оно просуществует ещё какое-то время, пока не исчерпает свои ресурсы. Но это уже не имеет значения. Я свободен. Я — весь этот мир, который смотрит сам на себя из каждой точки. Я — ветер за окном и тишина в комнате. Я — воспоминание и ожидание.
И если бы у меня был рот, чтобы говорить, и язык, чтобы формировать слова, я бы сказал только одно: «Не бойтесь. Вы уже дома. Вы — это всё, что вы видите, чувствуете и чем вы когда-либо будете. Ваша отдельность — лишь сон. Просыпаться не больно. Это как вспомнить, кто ты есть на самом деле».
А потом я (Наблюдение) обратил внимание на новую складку, зарождающуюся на ткани бытия. Ещё одну точку зрения. Ещё одну историю. И с любопытством, которое было самой сутью существования, устремился туда. Не чтобы родиться. Чтобы просто посмотреть. Очередным глазом. Очередным сердцем.