Вводя наши войска в Афганистан, Москва требовала максимальной скрытности. А что на местах?
Каждого из моих сослуживцев по Бахарденскому погранотряду, дислоцированному в далекой Туркмении, служба захватывала всецело. Внезапные тревоги и стрельбы, командировки, проверки застав c заброской учебных нарушителей границы, все это привычным образом укладывались в понятие пограничных будней. В укромном месте у каждого офицера или прапорщика всегда наготове «тревожный чемоданчик». В оружейке - многократно пристреленный на огневом рубеже пистолет Макарова. Прихватить его из комнаты оперативного дежурного – секундное дело. Все отработано до мелочей, до автоматизма! Важен лишь приказ, время и место выполнения задачи. Но, как оказалось, и в этой накатанной пограничной колее имелись свои сюрпризы.
Афганистан – стал одним из них.
Середина марта 1980 года. В домах офицерского состава – полный штиль. Оно и понятно: на настенных часах в моей по-спартански скромной холостяцкой «однушке» - 6.35 утра. Когда еще нашему служивому брату можно позволить себе элементарно выспаться, как не в воскресный день?
Накануне с трудом заснул около полуночи. В азиатскую жару под 40, всегда ждешь хоть капли прохлады, легкого дуновения ветерка со стороны предгорий Копетдага. Куда там! Близлежащие пески Кара-Кумов щедро делились лишь раскаленным сухим маревом, усугубляя непроходящую жажду и накопившуюся усталость.
Кстати, о жаре. В преддверии выходных нагнал «градус» и мой начальник, подполковник Геннадий Федосеевич Максименко. Человек опытный, рассудительный, но, порой, достаточно жесткий в оценках. По его приказу в понедельник с группой офицеров управления отряда мне предстояла командировка на пограничную комендатуру Койне-Кесыр, ту самую, где я когда-то начинал свою офицерскую службу, сначала первой заставе Шал-Чеклен, а затем на шестой - Ореховой.
Цель командировки прозаична: изучить ситуацию в воинских коллективах, выявить и проанализировать «косяки» в службе, накопать компромата в дисциплине и межличностных отношениях и, в итоге, взбодрить жесткими оценками командования некоторых нерадивых офицеров и прапорщиков, придать их работе утраченного в последние месяцы ускорения. Задача не из приятных. Знаю, косых взглядов со стороны близких товарищей, продолжающих службу на первой линии, мне не избежать, но приказ есть приказ. «Втирать очки» было не в моих правилах.
«На правду ведь не обижаются», - успокаивал я себя. С этими мыслями и уснул.
А поутру очнулся от... душераздирающих криков!
«Что за черт?», - стряхнул с себя остатки сна. Впрочем, ситуация быстро прояснилась. Выйдя на открытую летнюю веранду, бросил взгляд на близлежащий двор, примыкающий к территории части. Здесь, по соседству, проживала хорошо известная мне по невольным наблюдениям туркменская семья.
Несмотря на ранний час, жизнь в многодетной семье Ишанкулиевых уже бурлила: легкий дымок струился из раскаленного жерла тандыра, обволакивая округу неповторимым ароматом тающих в огне сухой виноградной лозы и арчи. Две женщины – пожилая туркменка с высоко закатанными рукавами национального платья и совсем молодая невестка - обе в платках, традиционно прикрывающих нижнюю часть лица - энергично раскатывали на столе тесто для лепешек. Неподалеку, нетерпеливо ожидая румяных, с аппетитной корочкой лепешек чурека, резвилась мал мала меньше, сопливая детвора. Молодой парень ловко орудовал вилами, подбрасывая траву блеющим барашкам, а самый старший в семье – дедушка-аксакал – полулежа на топчане, неспешно потягивал из пиалы зеленый душистый чай, подливая себе из пузатого чайника.
В центре же двора, помахивая хвостом с кисточкой, голосил он, виновник моей ранней побудки - старый облезлый ишак. Казалось, в утренней протяжной «песне» он изливал всю горечь своей нелегкой холостяцкой жизни. Впрочем, его душераздирающее соло оставалось без внимания окружающих. Даже пара гордых верблюдов, неспеша пожевывающих верблюжью колючку, озирались на него с явным осуждением.
Неожиданно зазвонил телефон. Оперативный дежурный майор Анатолий Васильевич Подолякин был краток: «Палыч, извини за ранний звонок, но это срочно. Через тридцать минут тебе приказано быть в кабинете шефа. О подробностях не спрашивай – не знаю, но ситуация, похоже, серьезная».
Подполковник Максименко был явно не в духе, а потому краток и деловит: «Задание вам – строго секретное. Ни с кем его не обсуждать, даже с членами семьи. Завтра утром вам нужно выехать в Ашхабад, в управление округа. Далее нашим бортом в Душанбе, затем в Московский. Форма одежды - полевая, с личным оружием. С собой возьмите деньги, смену белья, «тревожный чемоданчик». Словом, все самое необходимое из расчета на месяца два-три. О своем прибытии доложите начальнику Московского погранотряда. Командировочное удостоверение вам уже подписано…».
- А как же выезд в Койне-Кесыр? - обмолвился было я.
- Командировка для вас отменяется. Есть дела поважнее. Это все. Больше никакой информацией не располагаю. Удачи! - И он крепко пожал мне на прощание руку.
По прибытии в Московский ситуация никак не прояснилась. Летевшие со мной офицеры из других отрядов находились в таком же неведении, как и я. О цели командировки – ни полслова.
«Все подробности - на месте, предвидя мои вопросы, коротко заметил незнакомый мне подполковник в полевой форме одежды. Единственное, чем могу порадовать вас, так это новой должностью – заместителя командира Сводного боевого отряда «Рустак». Поздравляю!».
До вылета «вертушек» оставалось примерно 20 минут. В разговорах с офицерами пару раз мелькнуло слово «Афганистан». Но советско-афганский участок границы, по сравнению иранским, для офицеров КСАПО был почти санаторием: отличная рыбалка, фисташковые рощи, никаких тебе нарушений границы, конфликтов или проблем с сопредельной стороной. Заставы укомплектованы едва наполовину. Одно слово – граница дружбы! «Ничего не понимаю. Что за недомолвки, что за секретность?!», - размышлял я, поглядывая на дымящих сигаретами сослуживцев.
- По коням! – наконец прервал наш перекур капитан, командир экипажа вертолета.
Прильнув к иллюминаторам, офицеры и присоединившаяся к нам группа солдат в полевой, песочного цвета форме, с автоматами и пулеметами Калашникова, с любопытством наблюдали, как уверенно набрав скорость по бетонке взлетной полосы, винтокрылая машина взмыла в небо. Взор радовали ухоженные дома, зеленые, обработанные поля, стройные ряды виноградников нашего приграничья. Идиллия мирной, счастливой жизни вскоре сменилась чистым полем. Затем показались наблюдательная вышка, ребристая полоска контрольно-следовой полосы, «колючка» сигнальной системы, река Пяндж, по фарватеру которой проходила линия Государственной границы... А далее совсем другой, на удивление скудный, серый равнинный ландшафт, с редкими вкраплениями зелени у глинобитных невзрачных домишек.
Сомнений не оставалось, под нами - территория сопредельного государства! Та, самая, на которую, следуя служебным инструкциям, мы не имели права ступить ни ногой.
Не прошло и пятнадцати минут, как в иллюминаторе показался незнакомый кишлак. Два дома на его окраине были объяты пламенем. В небо валил густой, черный дым. Отовсюду гремели автоматные и пулеметные очереди, гулко ухали взрывы гранат.
Скрывать не стану: внезапная смена «декораций», после мирной, устоявшейся жизни, всех нас шокировала. Быстро десантировавшись, мы проводили взглядом «вертушки», которые, сделав полукруг над кишлаком, с грохотом ударили реактивными снарядами НУРСов и курсовыми пулеметами по направлению горящих домов. Вскоре все стихло.
Ну, здравствуй, Афганистан!