Стать актером я решил лет в пять. И родители послушно возили меня на разные занятия, на бесконечные пробы, на какие-то прослушивания, подлаживали к моему свой график. Мама только говорила: «Ты никому ничем не обязан, можешь прекратить это в любой момент». А папа утешал меня после провалов. Однажды я разревелся, когда мне в очередной раз отказали, а он сказал, и так убежденно: «Однажды ты получишь роль. У меня нет никаких сомнений!» И все это при том, что в школе я учился хуже всех, был на голову ниже всего класса и то со всеми воевал, то всех смешил. В общем, ничего от очаровательного маленького артиста во мне не было. И многообещающим маленьким талантом меня назвать было нельзя. Я школу вспоминаю как что-то вроде сафари в дикой природе – без проводника и охраны…
Но родители терпели. Они почему-то в меня верили. Я всегда чувствовал, что верят. Как ни странно, верили в мой талант. Мне потом уже бабушка рассказывала. Мне года три было, а папа сказал, что я актер вне зависимости от того, удастся ли мне стать актером. Потому что я не давал ему смотреть телевизор – заслонял экран и изображал тех, кто на нем, и получалось у меня довольно похоже…
Да, мне повезло с родителями. Они и сейчас хиппи, папа все так же носит бороду, и у него длинные волосы… И я по-прежнему считаю их самыми мудрыми людьми на свете. Если честно, и до сих пор без папиного совета сниматься не соглашаюсь. У него весь гараж забит присланными мне сценариями – он их читает и, отфильтровав, передает мне.
Что бы я ни сделал подростком в знак протеста, папа с мамой уже сделали в своей бурной хипповской юности. Серьгой в носу, косяком у нас никого не удивишь. А ведь именно желание поразить «предков» лежит в основе всякого тинейджерского протеста. Мое же положение было в этом смысле безнадежно. Да и вырос я в таком районе… Нас ведь нельзя было назвать материально благополучной семьей, так что и жили мы в южном Лос-Анджелесе. Идешь в школу – шприцы скрипят под ногами, вечером от приятеля – переступаешь через наркоманов в приходе, бездомных… Протеста и без меня было много – в смысле, вокруг было много деструктивного, разрушительного. И я обошелся без собственной деструктивности. Но в 14 лет я действительно чувствовал себя отверженным. Потому что меня систематически отвергали на пробах, а я уже твердо решил, что буду только актером.
И новая семья папы, и наш с мамой дом были теми исключительными местами, где я себя отверженным не чувствовал....