В июле мини-босс устроил нам очередной еженедельный разбор полётов. Точнее, это должен был быть разбор, но начался он с телефонного скандала. Мы с украинским напарником сидели в его машине, а он орал в трубку так, что, казалось, стекла треснут. Мы не знали, с кем он говорит и в чем причина его гнева, но слышали только его сторону: обвинения, угрозы, поток турецкой речи, в которой я понимала лишь интонацию — чистую, беспримесную ярость.
Когда он швырнул телефон на сиденье, в салоне повисло гнетущее молчание. Минуту, другую. Потом он резко включил передачу и дал по газам, выезжая с территории отеля. На тротуаре, у ворот, мы мельком увидели ту самую водительницу — молодую турчанку. Она шла, не поднимая головы, и вытирала лицо рукой. Она плакала.
«Что случилось?» — не выдержала тишины я, когда мы выехали на шоссе. Он злобно, сквозь зубы, объяснил: она неосторожно подъехала ко входу, поцарапала его машину. «Слепая», — резюмировал он. Больше мы о ней не говорили. В тот момент это казалось просто рядовым эпизодом — накричал на сотрудника, уволил, дело житейское. Мы не знали, что эта царапина на бампере станет причиной небольшого, но важного переворота в нашей команде.
Спустя неделю он появился в офисе не один. Рядом с ним была девушка. Высокая, худощавая, со смуглой кожей и темными, собранными в хвост пышными волосами по плечи. На вид — лет тридцать с небольшим. «Это Мадина, — сказал босс, — моя новая помощница и водитель». Девушка робко улыбнулась и поздоровалась по-русски: «Добрый день всем». Ее речь звучала с сильным, гортанным акцентом и с некоторыми грамматическими ошибками, что сразу выдавало в ней не носителя языка.
Моего украинского коллегу, как током ударило. Он едко улыбнулся и кивнул в ответ, а его взгляд стал колючим и подозрительным. Пока босс что-то объяснял Мадине по-турецки, мой коллега наклонился ко мне и прошипел так, чтобы слышала только я: «Все поняла? Шестёрку к нам прислал. Чтобы не только в офисе камеры смотреть, но и чтоб на обедах слушала, о чём мы тут по-русски болтаем. Шпионить за нами».
Я промолчала, но его слова отложились в голове. Паранойя, подпитанная сезонным напряжением, была его привычным состоянием. Но в этот раз в его голосе звучала не просто раздражение, а настоящая, острая враждебность. Его подозрения казались мне преувеличенными, но почва для них, несомненно, была: почему вдруг русскоговорящий водитель, да ещё выразивший интерес к фотографии?
Оказалось, Мадина была из Таджикистана. Мама привезла её в Анталию, когда девочке было семь или восемь лет, так что Турция была для неё по-настоящему родным домом. Русский она помнила с детства, но говорила на нём редко, оттого и с акцентом. Турецкий, понятное дело, был у неё свободным. Мини-боссу такая комбинация показалась идеальной: свой человек, говорит на нужных языках, да ещё и, как выяснилось, интересовалась фотографией. Он, недолго думая, выдал ей камеру и поставил перед нами задачу: «Расскажите ей все, что знаете. Пусть учится, поможет вам».
Моя первая реакция была нейтральной, даже положительной. Мне не жалко было показать основы — что такое выдержка и диафрагма, как работать с композицией. Я всегда считала, что базовые знания — это не секрет, им можно и нужно делиться. Но мой коллега взорвался.
«Я пятнадцать лет пахал, чтобы научиться всему тому, что умею! — заявил он, едва босс вышел. — Пятнадцать лет! Меня никто не учил, никто не носился со мной и не показывал настройки камеры. Я сам вырывал эти знания. Это мой опыт! И сейчас я должен бесплатно, просто так, отдавать свои навыки какому-то случайному человеку? Чтобы растить себе конкурента под боком? В этом году она помощник, а в следующем она мой конкурент! Да вы с ума сошли!»
Его гнев был настолько искренним и настолько личным, что спорить с ним не было смысла. В чём-то я его понимала. Я тоже потратила кучу времени, сил и денег на курсы, на практику, на набивание шишек. Фотография — это не только талант, это ещё и ремесло, отточенное годами. И делиться «секретиками», тонкостями, которые дают тебе преимущество, действительно не хочется, особенно с тем, кого привели в команду сверху, без твоего согласия.
Но, наблюдая за Мадиной, я быстро поняла, что «конкурент» — это громко сказано. Очень громко. Она впервые в жизни держала в руках зеркальный фотоаппарат. Кнопки, колёсики, меню — всё это было для неё тёмным лесом. Она могла снять только в автоматическом режиме, и даже тогда кадры получались случайными, композиционно пустыми.
А наша работа — это не просто «щёлкнуть». Это умение увидеть в обычном туристе чуть больше, чем он сам в себе видит. Нужно сделать сотни кадров: портреты, в полный рост, вертикальные, горизонтальные. Нужно вести людей по отелю, показывая им те уголки, которые они сами никогда не сочтут фотогеничными. Нужно помочь им встать, сесть, повернуться, расслабиться. Нужно шутить, чтобы снять напряжение, и быть серьёзным, когда требуется сосредоточенность. Нужно гарантировать, что у папы, мамы, бабушки и каждого ребёнка будет достаточно и индивидуальных фото, и общих. И самое главное — нужно сделать так, чтобы на этих фотографиях люди выглядели живыми, счастливыми, а не как застывшие памятники на фоне бассейна. Этому не научишь по инструкции. Для этого нужен или врождённый талант видеть красоту в людях, или много-много лет опыта. У Мадины в тот момент не было ни того, ни другого.
Поэтому её появление меня не смутило. Напротив, в сложившейся ситуации я увидела в нём странную выгоду для себя. После того ультиматума о возможной высылке в Кемер или Белек я жила в состоянии подвешенности. Две недели ожидания растянулись в мучительное ожидание приговора. И вот появляется новый переменный в уравнении — Мадина. Теперь, глядя на динамику продаж, босс мог бы (теоретически) сделать вывод: если продажи растут с её приходом — значит, проблема была в нас, старых фотографах. Если падают — значит, проблема в сезоне, в отеле, в чём угодно, но не в нас. Её присутствие было своеобразным индикатором, на который я могла сослаться.
Я даже разработала на тот случай план. Если босс в конце июля таки скажет: «Всё, собирай вещи, едешь в Белек», — я решила блефовать. Сказать, что я только рада: в Белеке у меня есть друзья, будет с кем тусоваться, в отличие от Анталии, где я якобы чувствую себя одиноко. Я знала слабое место таких турецких начальников: они панически не любят, когда у их иностранных сотрудников есть своя, независимая от работы жизнь, свои связи. Им гораздо удобнее управлять одиноким человеком, который зависит только от них. Мой вымышленный «активный круг общения» в Белеке мог бы стать небольшим, но психологическим контраргументом.
Однако жизнь, как часто бывает, пошла по другому сценарию. Примерно в середине июля, словно по волшебству, отель начал заполняться. Пустые коридоры ожили, у бассейна не осталось свободных шезлонгов, а в лобби с утра до вечера кипела жизнь. Поток туристов резко вырос, и они были активными, весёлыми и готовыми тратить деньги. Остаток июля мы провели в бешеном ритме: съёмки с утра до вечера, запись новых гостей, обработка. Не до скандалов и интриг было.
Я всё ждала, когда же босс вернётся к теме моего возможного отъезда. Но дни шли, а он молчал. Приезжал, забирал выручку, задавал свои вечные вопросы («Почему мало?», «Почему даёте скидки?»), читал короткие нотации, шёл курить, шёл на обед. Вёл себя так, будто того разговора в начале июля и не было. Его молчание было даже хуже открытой угрозы — оно создавало неопределённость.
В начале августа моё терпение лопнуло. Я подошла к нему напрямую.
«Так что насчёт моего пребывания в Анталии?» — спросила я, глядя ему прямо в глаза.
Он посмотрел на меня, потом на Мадину, которая в тот момент пыталась понять, как сменить объектив, и ответил с лёгкой, деланной задумчивостью:
«Знаешь, сейчас у нас появилась помощница. И я вижу, как благодаря её появлению продажи пошли вверх. Меня пока всё устраивает».
Я чуть не фыркнула. Это была такая наглая, такая циничная ложь, что даже обижаться было бессмысленно. Продажи выросли исключительно из-за внезапного наплыва туристов, а не потому, что Мадина пару раз щёлкнула камерой на авторежиме. Но его собственная, изворотливая логика сыграла мне на руку. Угроза высылки в турецкую туристическую деревню, висевшая над моей головой уже три недели, растворилась в воздухе. Он нашёл для себя удобное объяснение, чтобы сохранить лицо и ничего не менять.
Позже, уже ближе к концу лета, проявились и другие детали этой истории. Выяснилось, что у Мадины дислексия — особенности восприятия текста. А также, мягко говоря, некоторые отличия в реакции и поведении от большинства людей. Однажды, по словам самого босса, на трассе между Кемером и Анталией она чуть не врезалась в ряд машин на встречной полосе, даже не заметив этого и не придав значения. Инцидент был серьёзным. Как раз к тому времени мини-босс получил обратно свои водительские права, и он немедленно вынес вердикт: «Она больше не водитель. Остаётся в вашей команде помощником».
Ему было выгодно её держать. Её зарплата была ниже, чем у нас, иностранных специалистов. Жильё она снимала в Анталии самостоятельно, не требуя от компании компенсации. И что самое главное — она разговаривала с ним с той подобострастной, безропотной почтительностью, которую он, видимо, считал нормой. Она была для него идеальным, покорным винтиком в его небольшом бизнесе. Как ему тогда казалось.
Но, как и все мы в том сезоне — я, мой вспыльчивый украинский коллега, даже "темная лошадка" Мадина преподали ему свой собственный урок. Правда, как это обычно и бывает, осознавать такие уроки турецкие боссы начинают только тогда, когда становится уже слишком поздно.