Некрооптимизация
Первое, что я ощутил, — это тишину. Не та глухая, давящая тишина небытия, которой, как я ожидал, должна была сопровождаться смерть. А чистая, почти стерильная тишина дорогой звукоизолированной комнаты. Потом пришло осознание себя. «Я есть», — подумал я, и мысль прозвучала странно ярко, без привычного фонового шума тела: без ритма сердца в ушах, без шума крови, без напряжения в мышцах.
Я открыл глаза. Надо мной был ровный матово-белый потолок. Я лежал на чем-то упругом и нейтрально-теплом. Я поднял руку — плавно, без малейшего усилия. Рука была моей. Та самая, со шрамом от детской шалости на сгибе локтя. Я сжал пальцы в кулак, почувствовал идеальное, цифровое сопротивление.
«Проснись, Арсений. Все в порядке». Голос был мягким, женским, лишенным каких-либо эмоций, и звучал он прямо у меня в голове.
Я сел. Комната была небольшой, похожей на люкс-номер в хорошей, но безликой гостинице. Окна не было. На столе напротив стояла ваза с идеальной, но неживой розой. Я был одет в простые серые брюки и футболку. Мои вещи.
«Где я? Это… загробная жизнь?» — спросил я мысленно.
«Нет, Арсений. Вы в Центре Реинтеграции. Ваша процедура прошла успешно. Поздравляем с возвращением».
Память нахлынула обрывками. Я ехал ночью по мокрому шоссе. Фары встречной фуры на моей полосе. Ужас, вывернутый до предела, и затем — резкий, всепоглощающий белый свет. Не боль. Просто свет, а потом ничего.
«Я умер».
«Ваше биологическое тело прекратило существование 17 марта 2047 года в 02:14. Ваше сознание, считанное в момент клинической смерти, было стабилизировано и загружено. Добро пожаловать в будущее».
Они объяснили все спокойно, как инструкцию к новой технике. Технология «Последний след» — сверхтотное сканирование нейронных связей в момент смерти. Я был одним из первых, кто подписал контракт, еще пять лет назад. Страховка «для самых ответственных», как гласила реклама. Дорогое удовольствие, но я мог себе позволить. Тогда это казалось экзотической прихотью, способом успокоить страх небытия. Я не верил, что это сработает. Но, видимо, сработало.
Меня выпустили из комнаты через три дня. Мир за ее дверьми оказался знакомым, но смещенным. Город был таким, каким я его помнил, но чище, тише, более… оптимизированным. Люди на улицах смотрели вдаль пустоватыми глазами, общаясь со своими нейроинтерфейсами. Я узнал, что прошло всего два года. Не века, не тысячелетия. Два года.
Мне вернули мои активы, восстановили документы. Я был живым, юридически признанным человеком. Цифровым репликантом в синтетическом теле, неотличимом от человеческого на ощупь и по всем анализам, но человеком.
Первые недели были похожи на эйфорию. Второй шанс! Я дышал, ел (хотя пища была скорее ритуалом), гулял, чувствовал солнце на коже. Но постепенно стало накапливаться странное.
Я не уставал. Не мог уснуть. Сны, которые приходили в режиме статической разгрузки, были стерильными и логичными, как архитектурные проекты. Я ловил себя на том, что восхищаюсь математической гармонией дождя, а не его грустной красотой. Я вспоминал лицо своей давно умершей матери с фотографической точностью, но не мог вызвать в себе ту теплую, ноющую боль тоски, которая всегда сопровождала эти воспоминания.
Я был собой, но лишенным какого-то фонового шума души. Той самой иррациональной, неоптимизированной человечности.
А потом пришел первый чек.
Это было не сообщение, а прямое видение, проецируемое в мое сознание. Сухие цифры. Колоссальная сумма. И пояснение: «Затраты на сканирование, стабилизацию сознания, синтез тела и юридическую реинтеграцию. К оплате в течение 30 земных суток».
Я оцепенел. В контракте, который я подписывал, говорилось о единоразовом взносе. Я его оплатил. Мне показали скрытые пункты микроскопическим шрифтом, о существовании которых можно было только догадываться. Оказалось, я купил не вечную жизнь, а вечную ипотеку. Невыплаченный долг означал «приостановку сервиса».
Я попытался возмутиться, найти адвокатов. Но все, к кому я обращался, после короткой паузы и взгляда в пустоту (они проверяли что-то в сети) вежливо отказывали. «Центр Реинтеграции» был не просто компанией. Это была новая церковь, новый закон. Они владели самой сутью людей — их сознанием.
Видения стали навязчивее. Ко второму чеку добавилось предложение: «Специальная программа трудоустройства для реинтегрированных». Вакансия: оператор дистанционного управления в опасных средах (шахты на астероидах). Контракт на 50 лет. Практически рабство. Отказ повлечет за собой увеличение процентной ставки по долгу.
Я сидел в своей новой, арендованной квартире и смотрел на идеальный город за окном. В нем не было места ошибкам, слабостям, невыгодным решениям. И мне, обремененному невыносимым долгом, в нем тоже не было места. Я был ошибкой системы, которая считала себя милосердной. Мертвецом на побегушках у корпорации.
И тогда, в тишине своей стерильной комнаты, я впервые за все время «возвращения» почувствовал нечто настоящее. Это не была боль. Это была леденящая, абсолютная ярость. Ярость загнанного в угол зверя, который понимает, что его ловушка — это он сам.
Я подошел к зеркалу. Мое отражение смотрело на меня знакомыми глазами. Я поднес палец к виску, туда, где, как я теперь знал, был скрытый аварийный порт для технического обслуживания. Никаких инструкций по самоуничтожению, конечно, не было. Это было бы нерационально.
Но я помнил. Помнил ту самую долю секунды в машине перед вспышкой — дикий, животный, абсолютно иррациональный порыв к жизни. Ту самую ошибку в коде бытия.
Я улыбнулся своему отражению. Впервые за долгое время эта улыбка не была смоделированной. Она была оскалом.
«Хорошо, — прошептал я. — Вы купили мой «след». Но вы явно недооценили, каким придурком я был в жизни».
План рождался не из логики, а из той самой забытой, неоптимизированной человечности — из гнева, отчаяния и абсурдной надежды. Они думали, что воскресили успешного, законопослушного менеджера. Они ошиблись. Они воскресили того самого парня со шрамом на локте, который когда-то, будучи ребенком, залез на самую высокую сосну во дворе, просто чтобы посмотреть, что там.
И сейчас я смотрел в самое лицо их безупречной системе. И собирался плюнуть ему в глаз.
Моя вторая жизнь только началась. И в этот раз я умру по-настоящему. Или уж точно не в долг.