Конец был тихим и безболезненным. Один миг – стук сердца, сдавленный вдох, белый потолок больничной палаты. Следующий – плотная, бархатистая тьма, в которой не было ни страха, ни времени.
А потом он открыл глаза.
Небо над головой было цвета персикового щербета, по нему плыли нежные, розовые облака. Он лежал на траве, такой изумрудно-зеленой и идеальной, что она казалась ненастоящей. Воздух пах дождем, мёдом и чем-то неуловимо знакомым, счастливым – как воздух из детства.
Марк сел, огляделся. Он был в парке. Но каком парке! Клумбы взрывались буйством красок, фонтаны пели тихую, мелодичную музыку, а люди вокруг улыбались мягкими, неспешными улыбками. Никакой суеты, никакого раздражения на лицах.
«Это что, рай?» – первая мысль была наивной и полной надежды. Он вспомнил боль, угасание, прощание. Вспомнил свое старое, изношенное тело. И тут же посмотрел на свои руки. Они были молодыми, сильными, без знакомых пигментных пятен и выступающих вен.
Он встал, ощутив под ногами упругую землю. Люди кивали ему, проходя мимо, но не докучали вопросами. Вдалеке виднелись изящные здания, не похожие на бетонные коробки его мира.
Марк пошел, куда глядели глаза. Все было прекрасно. Слишком прекрасно. В кафе ему предложили чашку какао, которое оказалось точь-в-точь таким, какое готовила ему бабушка. Птица села на его стол и пропела красивую трель. Он чувствовал себя героем доброго сновидения.
Но потом начались странности.
Он захотел пойти в библиотеку – и наткнулся на уютное здание как раз в тот момент, когда о нем подумал. Он вспомнил старую детскую книжку, которую давно потерял, – и она лежала на ближайшей скамейке, как будто ждала его. Мир, казалось, подстраивался под его малейшее желание, упреждал его.
А еще здесь не было ничего острого, ничего грубого. Никто не спорил, не хмурился, не плакал. Однажды он увидел, как ребенок упал, но вместо плача тот просто встал, отряхнулся и снова заулыбался. Как робот.
Сомнения клубились внутри, прекрасный мир начал казаться бутафорским, словно картонные декорации.
И тогда он увидел Лену. Свою Лену, жену, которая умерла от рака десять лет назад. Она сидела на берегу идеального ручья и кормила лебедей. Выглядела так же, как в день их свадьбы.
– Лена?! – его голос дрогнул.
Она обернулась,и ее лицо озарилось безмятежной, спокойной улыбкой.
–Марк. Я ждала тебя.
Он подбежал, обнял ее. Она пахла тем же духами, ее волосы были такими же мягкими. Но в ее объятиях не было той яростной, живой силы, того знакомого запаха пота и домашнего хлеба. Это была идеальная копия, эссенция памяти о ней.
– Где мы? – спросил он, отстранившись.
–В месте, где нет боли, – просто ответила она. – Где все так, как мы всегда хотели.
–Но это же нереально! – вырвалось у него. – Где борьба? Где случайности? Где… горе?
Лена (не-Лена) мягко покачала головой.
–Зачем тебе горе? Ты его уже прошел. Теперь ты заслужил покой.
Марк стал искать изъяны. Нарочно захотел дождя – пошел теплый, ароматный дождь. Захотел увидеть гору – на горизонте выросла живописная вершина. Он кричал, требовал ответов у небес, но в ответ слышал лишь успокаивающий шелест листьев. Он пытался спровоцировать кого-то на конфликт – люди мягко уходили от него, их улыбки не сходили с лиц.
Отчаяние накрыло его с головой. Это была не награда. Это была тюрьма. Тюрьма из собственных счастливых воспоминаний, лишенных своей сути. Здесь нельзя было ничего изменить, нельзя было расти, нельзя было чувствовать по-настоящему. Только потреблять предсказуемое счастье.
Он пришел к идеальному озеру, в водах которого отражалось персиковое небо, и закричал в пустоту:
–Я не хочу этого! Я хочу жить! Настоящую жизнь! Со всей ее грязью, болью и риском!
Тишина. Потом гладь озера задрожала. Идеальный мир дал трещину. На миг мелькнуло что-то другое – серый бетон, мокрый асфальт, резкий звук сирены. И… чей-то детский плач. Настоящий, горький, полный страха.
Вдруг он понял. Он не в раю. Он не в аду. Он – между. Его душа, его сознание застряло в буферной зоне, созданной из его же тоски по утраченному. Это было чистилище собственного изготовления. А ключ к выходу – не в принятии этого вечного покоя, а в отказе от него. В желании снова почувствовать, даже если это будет больно. В желании снова делать, а не просто получать.
Марк посмотрел на свою идеальную, молодую руку и сжал ее в кулак. Он больше не хотел быть пассивным обитателем декорации. Он хотел быть человеком. Со всеми шрамами, ошибками и возможностью снова упасть и подняться.
Он закрыл глаза и перестал желать счастья. Вместо этого он всем существом захотел настоящего. Дождя, который промочит до костей. Хлеба, который может быть черствым. Любви, которая может причинить боль. Жизни, которая обязательно закончится.
Идеальный мир вокруг него затрещал, как стеклянная сфера. Персиковое небо распалось на осколки, улетающие в небытие. Трава под ногами пожелтела и исчезла. Он падал сквозь слои иллюзий, чувств, воспоминаний.
А потом — резкий вдох. Холод. Резкий, химический запах. Громкий, настойчивый звук аппарата. И давящая, знакомая тяжесть в груди. Слишком знакомые потолок и стены больничной палаты.
Над ним склонилось лицо уставшей медсестры. Увидев его открытые глаза, она вздрогнула.
–Боже! Вы вернулись! Мы уже думали...
Марк не мог говорить. Трубка мешала. Он только слабо пошевелил пальцами, чувствуя каждую боль, каждый скрип суставов, каждое пятно на своей старой коже. За окном шел осенний, холодный дождь. Где-то в коридоре громко спорили два человека.
И он заплакал. Тихими, щемящими слезами бесконечного счастья. Он был дома. В настоящем. В единственном месте, где можно было быть живым. Даже если это место было здесь и сейчас. И даже если «сейчас» оказалось всего лишь еще одной секундой, подаренной ему в той самой, непредсказуемой, драгоценной реальности.