Ёлку я принесла вечером.
Поздно. Как всегда — немного не вовремя.
Она едва помещалась в лифт, осыпала меня иголками и упрямо цеплялась ветками за куртку, словно не хотела подниматься наверх. Я тогда подумала: странно, будто она уже знает, что ей здесь недолго.
В квартире было тихо.
Та тишина, которая не пугает, но и не утешает.
Я поставила ёлку в ведро, расправила ветки — и комната сразу наполнилась запахом хвои. Резким, холодным, настоящим. Запахом детства. Запахом начала.
И почему-то — прощания.
Я остановилась посреди комнаты и вдруг ясно поняла: этот год уходит не просто так. Он забирает с собой что-то важное.
Я всегда любила Рождество.
Не за подарки, не за огни — за паузу. За то, что можно остановиться и честно посмотреть на свою жизнь, пока мир притворяется сказкой.
В детстве казалось: если ёлка наряжена, значит, всё будет хорошо.
С возрастом понимаешь — ёлка лишь подсвечивает то, что и так есть.
Я достала коробку с игрушками.
Стеклянные шары, потёртые ленты, фигурка ангела с отколотым крылом. Каждая вещь — из какого-то «тогда».
Я держала их в руках и чувствовала, как внутри поднимается странная грусть. Не боль — нет. Скорее, усталость.
Этот год был долгим.
Он начался с надежды.
Продолжился ожиданием.
Закончился молчанием.
Мы расстались тихо. Без скандалов. Без «навсегда». Просто в один день стало ясно: дальше — порознь.
Я даже не плакала тогда. Плакать пришлось позже. В мелочах. В пустой кружке утром. В лишней подушке. В фразе «а ты помнишь…», которую некому было сказать.
Я думала, что к Рождеству отпустит.
Но ёлка пахла хвоей и прощанием.
Я наряжала её медленно.
Не для кого-то — для себя.
Каждую игрушку вешала как воспоминание.
Вот шар, купленный в поездке, куда мы так и не поехали вместе.
Вот гирлянда, которую он чинил, ругаясь и смеясь.
Вот звезда, слишком яркая для этой комнаты.
— Может, не стоит? — спросила я у себя, держа её в руках.
Но повесила.
Иногда нужно смотреть в лицо тому, что было, чтобы оно перестало болеть.
За окном падал снег. Крупный, медленный, будто кто-то специально замедлил время, чтобы мы успели подумать.
Где-то смеялись люди. Кто-то спешил домой. Кто-то — наоборот, уходил, чтобы не быть одному.
Я налила себе чаю и села на пол, рядом с ёлкой.
Тепло от гирлянды было почти живым.
И вдруг я почувствовала странную вещь:
я не одна.
Не в том смысле, что кто-то рядом.
А в том, что так сейчас чувствуют себя многие.
Тысячи людей в этот момент сидят в своих квартирах, смотрят на огоньки и думают:
«Я справлюсь. Наверное».
Я вспомнила, как раньше мы загадывали желания.
Торопливо. Смешно. Веря, что если не успеешь — не сбудется.
В этот раз я не торопилась.
Рождество — не про спешку.
Я думала о том, как сильно мы боимся отпускать. Людей, годы, версии себя. Мы цепляемся за них, как ёлка цепляется иголками за руки, когда её выносят.
Но ведь ёлка не знает, что будет дальше.
Она просто делает своё дело — пахнет, стоит, светится. Даже если знает, что скоро её разберут.
Я вдруг поняла:
прощание — не всегда конец.
Иногда это форма благодарности.
Позже я вышла на улицу.
Просто подышать. Просто пройтись.
Снег скрипел под ногами, окна светились тёплым жёлтым, и в каждом окне была своя история.
Где-то смеялись.
Где-то молчали.
Где-то, как и у меня, стояла ёлка и пахла хвоей и чем-то очень личным.
Я шла и думала:
мы все очень похожи в эти дни. Мы подводим итоги, даже если не хотим. Мы прощаемся, даже если делаем вид, что просто празднуем.
Рождество — честный праздник.
Он ничего не обещает.
Он просто даёт шанс.
Вернувшись домой, я выключила свет и оставила только гирлянду. Комната стала другой — мягкой, живой.
Я села рядом с ёлкой и положила ладонь на ветку. Иголки были колючими, но настоящими.
— Спасибо, — сказала я вслух.
За год.
За боль.
За опыт.
За то, что я всё ещё здесь.
Утром я проснулась от запаха хвои.
Он был уже не таким резким.
Спокойным.
Я поняла: прощание состоялось.
Не громко.
Не драматично.
А правильно.
Я уберу ёлку через несколько недель. Аккуратно сложу игрушки. Выброшу засохшие ветки.
Но то, что произошло этой ночью, останется.
Иногда нам нужно именно это —
тихое Рождество,
ёлка, пахнущая хвоей и прощанием,
и ощущение, что мы — не сломались.
Мы просто стали другими.
И, возможно, это и есть настоящее чудо.