Говорят, в новогоднюю ночь время ведёт себя странно.
Оно растягивается, сжимается, иногда спотыкается — и тогда между секундами появляется щель.
Маленькая.
Незаметная.
Но достаточная, чтобы в неё провалилась целая жизнь.
Мы встретились именно там.
Между двенадцатым ударом и первым сожалением.
Я не собиралась никуда идти.
Это был тот самый вечер, когда ты заранее знаешь, что всё будет «нормально», а значит — никак. Стол, салаты, телевизор, чужие тосты, в которых слишком много слов и слишком мало правды.
В 23:58 я стояла на кухне и смотрела, как пузырьки поднимаются в бокале.
В этот момент всегда хочется верить, что дальше будет лучше.
Но вера — штука упрямая, она приходит только тогда, когда её уже не ждут.
— Загадывай, — крикнула подруга из комнаты.
— Не буду, — ответила я.
Я уже знала, что загадаю.
И знала, что это не сбудется.
Ровно в полночь в доме раздался гул голосов, звон стекла, смех, хлопки.
Двенадцатый удар.
Последний.
И именно в эту секунду у меня вдруг появилось странное, острое ощущение:
если я сейчас не выйду — потом пожалею.
Я накинула пальто.
— Ты куда?!
— За воздухом, — сказала я.
Это была неправда.
Я шла за шансом.
Улица встретила тишиной.
Снег падал крупно и медленно, будто кто-то специально замедлил мир. Фейерверки гремели где-то далеко, не нарушая покоя, а фонари светили мягко, почти по-домашнему.
Я шла, не зная куда.
И вдруг поняла: я нахожусь в том самом промежутке.
Праздник уже случился.
Разочарование ещё нет.
Между.
— Вы тоже сбежали?
Я обернулась.
Он стоял чуть поодаль, с бокалом в руке и без шапки, словно вышел «на минутку» и забыл вернуться. Улыбка у него была не новогодняя — настоящая. Чуть усталая. Тёплая.
— Похоже на то, — сказала я.
— Самое честное время, правда? — спросил он. — Когда уже не нужно ничего изображать.
Я кивнула.
Мы пошли рядом.
Без вопросов.
Без представлений.
— Обычно после двенадцати, — сказал он, — люди либо целуются, либо жалеют.
— А мы?
— Мы успели между.
Я посмотрела на него внимательнее.
Иногда достаточно одного взгляда, чтобы понять: перед тобой человек, с которым не нужно притворяться.
— Ты веришь в знаки? — спросила я.
— Только в те, которые не кричат, — ответил он.
Мы остановились у маленького сквера. Снег здесь был нетронутым, будто город оставил это место про запас — для тех, кто выйдет ночью, чтобы подумать.
— Знаешь, — сказал он, — я каждый год жду, что произойдёт что-то важное.
— И происходит?
— Обычно — нет.
Он усмехнулся. — Но я всё равно выхожу. На всякий случай.
Я поняла, что улыбаюсь.
— А ты?
— Я боюсь, что однажды перестану ждать.
Мы замолчали.
И это молчание было правильным.
Мы говорили обо всём и ни о чём.
О детстве.
О несбывшихся планах.
О людях, которые ушли слишком рано — или слишком поздно.
— Странно, — сказал он, — но мне кажется, что если бы мы встретились раньше, мы бы не заметили друг друга.
— А позже?
— Было бы больно.
Я посмотрела на часы.
00:17.
— Скоро вернутся сожаления, — сказала я.
— Тогда давай запомним это время, — предложил он. — Когда ещё можно верить.
Он протянул мне мандарин.
Глупо.
Смешно.
Но в эту секунду — идеально.
Мы ели мандарины, стоя посреди ночи, и смеялись, как люди, которым вдруг стало легко.
— Как тебя зовут? — спросила я.
Он назвал имя.
И оно легло на ночь так естественно, будто всегда здесь было.
— А ты?
Я сказала.
Снег усилился.
И мне вдруг показалось, что мир слегка наклонился — в нашу сторону.
— Мы увидимся снова? — спросила я, уже зная, что вопрос важнее ответа.
Он подумал.
— Если захотим.
— А если побоимся?
— Тогда будем вспоминать эту ночь как доказательство, что могли.
Мы стояли близко.
Очень.
В этот момент где-то в городе кто-то впервые за год вздохнул с сожалением.
Первым.
Настоящим.
Я это почувствовала.
— Мне пора, — сказала я.
— Мне тоже.
Мы разошлись в разные стороны.
Без обещаний.
Без телефонов.
Я шла и знала: что бы ни было дальше, эта встреча уже изменила меня.
Она доказала, что между ударами и ошибками есть пространство.
И в нём можно встретить любовь.
Прошёл год.
Я снова вышла в полночь.
Не потому что ждала.
А потому что хотела быть честной с собой.
Снег падал так же.
Фонари светили так же.
Я стояла в сквере и улыбалась воспоминанию.
— Ты всё-таки веришь, — услышала я.
Я обернулась.
Он стоял там же.
С тем же взглядом.
С тем же спокойствием.
— Я не перестала ждать, — сказала я.
Он подошёл ближе.
— Тогда давай не упускать время, — сказал он. — Хотя бы в этот раз.
Часы пробили двенадцать.
И впервые за долгое время
между ударом
и сожалением
я выбрала
остаться.