Был вечер. Зал гудел, как улей,
Светился бархат, звенел хрусталь.
Онегин, скукой одоле́нный,
Стоял у двери, скрестив персталь.
Вокруг — знакомые без лица,
Речи пустые, смех без смысла.
Он думал: «Всё — игра, маскарад,
Где страсть — лишь поза, а не мысль».
Но вдруг — сквозь шум, как звон клинка,
Раздалось: «Гойда! Гойда! Вперёд!»
Не русский лад, не речь, не слог,
А зов, что кровь волнует вдруг.
Онегин вздрогнул. В памяти —
Поля, метели, конский топот,
И крик, что в детстве слышал он,
Когда казак несётся в бой без ропота.
«Гойда!» — и сердце забилось чаще,
Как будто дверь приоткрылась в даль,
Где нет салонов, нет приличий,
А есть лишь воля, меч и сталь.
Он прошептал, сам не заметив,
Сквозь шум и свет, сквозь ложь и тлен:
«Гойда…» — и в этом кратком слове
Вдруг ожил забытый древний плен.
Но миг прошёл. Улыбка, взгляд,
Кивок знакомому — и вновь
Онегин стал, как прежде, холоден,
Лишь в глубине — немой укор.
И всё же где‑то, в тайных снах,
Ему являлись те слова:
«Гойда!» — как зов, как гнев, как страх,
Как правда, скрытая от всех.