В странах Центральной Азии образование за последние два десятилетия все реже воспринимается как инвестиция с прогнозируемой отдачей и все чаще — как форма личной и семейной страховки от неопределенности. Диплом, сертификат, корочка о высшем или среднем профессиональном образовании перестали быть гарантией роста доходов, но остались способом отсрочить риски, расширить горизонты выживания и сохранить минимальный социальный статус в условиях нестабильных рынков труда. Эта логика характерна для Казахстана, Узбекистана, Кыргызстана и Таджикистана, несмотря на различия в масштабах экономики, уровне доходов и институциональной зрелости.
В классической экономической модели образование — это инвестиция в человеческий капитал. Она предполагает, что годы обучения конвертируются в более высокую производительность, а та, в свою очередь, — в более высокие доходы. Однако эмпирические данные региона показывают разрыв между этими звеньями. По данным Всемирного банка, средняя премия к доходу от высшего образования в Центральной Азии колеблется в диапазоне 10–25%, тогда как в странах ОЭСР она достигает 50–70%. В Кыргызстане и Таджикистане для значительной части выпускников вузов разница в доходах между человеком с высшим образованием и выпускником школы статистически незначима, особенно за пределами столиц.
При этом охват высшим образованием продолжает расти. В Казахстане доля молодежи 18–22 лет, обучающейся в вузах, превышает 60%. В Узбекистане этот показатель за пять лет вырос почти вдвое — с 9% в 2017 году до более чем 20% в 2023-м. В Кыргызстане число студентов вузов на 10 тысяч населения остается одним из самых высоких в регионе. Это парадоксальное сочетание — рост образования без роста отдачи — и формирует особую мотивацию обучения.
Образование становится страховкой от худших сценариев. Оно не гарантирует успех, но снижает вероятность полного социального выпадения. В условиях, где формальный рынок труда ограничен, а доля неформальной занятости достигает 40–60%, диплом служит минимальным пропуском в более «чистые» сегменты экономики — госслужбу, бюджетный сектор, крупные компании, международные проекты. Даже если зарплата там невысока, она стабильнее, чем в торговле, строительстве или сезонных работах.
В Казахстане почти треть занятых с высшим образованием работает в государственном секторе или квазигосударственных структурах. В Узбекистане доля выпускников вузов, стремящихся к трудоустройству в бюджетные организации, выросла после пандемии COVID-19, несмотря на более низкие зарплаты по сравнению с частным бизнесом. Причина проста: формальная занятость дает пусть минимальные, но гарантированные социальные пакеты, стаж, пенсионные отчисления и защиту от резких колебаний доходов.
В Кыргызстане и Таджикистане образование выполняет еще одну страховую функцию — миграционную. Диплом не столько повышает доходы внутри страны, сколько облегчает выезд. Он увеличивает шансы получить работу за рубежом вне самых низкооплачиваемых сегментов. Даже если фактически выпускник работает не по специальности, сам факт образования используется как сигнал адаптивности, дисциплины и способности к обучению. В России, Казахстане и Турции дипломы центральноазиатских вузов редко обеспечивают прямое признание квалификации, но все же расширяют спектр доступных вакансий.
По данным миграционных исследований, среди трудовых мигрантов из Кыргызстана и Таджикистана доля лиц с высшим или незаконченным высшим образованием превышает 30%. Это существенно выше, чем десять лет назад. При этом большинство из них заняты в секторах, не требующих формальной квалификации. Образование здесь не инвестиция в конкретную профессию, а страховка от полного отсутствия выбора.
Существенную роль играет и социальная функция образования. В обществах Центральной Азии диплом остается символом «нормальной биографии». Он подтверждает, что человек «встал на рельсы», не выпал из социального ожидания, особенно в глазах семьи и расширенного родственного круга. Родители инвестируют в обучение детей не потому, что ожидают высоких доходов, а потому что отсутствие образования воспринимается как риск социальной деградации.
В Узбекистане и Таджикистане расходы домохозяйств на образование стабильно превышают 5–7% семейного бюджета, даже в беднейших группах. В Кыргызстане и Казахстане значительная часть этих расходов уходит на репетиторство, платные курсы и обучение в частных вузах. Эти траты зачастую не окупаются напрямую, но рассматриваются как обязательная страховка на будущее, сопоставимая с расходами на жилье или здоровье.
Еще один фактор — структурный дисбаланс экономик региона. Спрос на высококвалифицированный труд растет медленно и неравномерно. Экономики по-прежнему опираются на сырьевой сектор, торговлю, строительство и услуги с низкой добавленной стоимостью. Даже в Казахстане доля занятых в высокотехнологичных отраслях не превышает 7–8%. В Узбекистане и Кыргызстане она еще ниже. В этих условиях образование не может стать массовой инвестицией с высокой отдачей, потому что экономика просто не создает достаточного количества рабочих мест, где этот человеческий капитал был бы востребован.
Парадоксально, но именно это усиливает стремление учиться. Когда рынок труда нестабилен, а траектории успеха размыты, люди выбирают образование как способ отсрочить принятие окончательных решений. Учеба становится формой «социальной паузы», позволяющей переждать кризисы, инфляцию, политические и экономические реформы. В Казахстане в периоды замедления экономики традиционно растет набор в магистратуру. В Кыргызстане и Таджикистане аналогичную роль играют дополнительные курсы и вторые дипломы.
Важно и то, что образование в регионе часто отделено от реальных навыков. Работодатели регулярно отмечают разрыв между дипломами и компетенциями. Это снижает инвестиционную ценность образования, но не отменяет его страховой функции. Диплом нужен не как гарантия умения, а как формальный минимум для входа в систему. Навыки приобретаются позже — на работе, в миграции, через неформальное обучение.
В результате формируется модель, в которой рациональное ожидание отдачи от образования заменяется логикой минимизации рисков. Люди учатся, понимая, что это не обеспечит им богатство, но может уберечь от худших сценариев: безработицы, маргинализации, полной зависимости от неформальных доходов или помощи родственников. Образование становится не лифтом, а страховочным тросом.
Эта модель имеет долгосрочные последствия. С одной стороны, она поддерживает высокий уровень образовательного охвата и предотвращает резкое социальное расслоение. С другой — снижает давление на систему образования с точки зрения качества и соответствия рынку. Если образование — не инвестиция, а страховка, то запрос на эффективность ослабевает. Это создает риск воспроизводства формального обучения без реального роста человеческого капитала.
В странах Центральной Азии это уже видно в цифрах. Расходы государства на образование в процентах от ВВП колеблются в пределах 3–5%, но вклад образования в рост производительности остается ограниченным. Экономики продолжают расти за счет экстенсивных факторов, а не за счет повышения квалификации рабочей силы. В таких условиях образование сохраняет свою роль — не как двигатель роста, а как механизм адаптации к нестабильности.
Именно поэтому центральноазиатская модель обучения — это не история о нерациональности. Это рациональный выбор в условиях неопределенности, слабых институтов и ограниченных возможностей. Люди учатся не потому, что верят в гарантированную отдачу, а потому что неучиться слишком рискованно.
Оригинал статьи можете прочитать у нас на сайте