ГЛАВА 9. НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ ИЛИ ЗАВЕЩАНИЕ?
Тишина, последовавшая за встречей у мемориала, была иной. Не угрожающей, а тяжёлой, как свинцовое одеяло. Светлана проверила конверт на предмет прослушки, потом вскрыла его. Всё было так, как он сказал. Юридически безупречное отречение от прав, составленное у лучшего нотариуса Вашингтона. И приложение — завещание, где значительная часть его состояния переводилась в «Фонд обеспечения будущего Ильи Осинцева» с условием строгой анонимности до наступления срока. Никаких имён, никаких условий, кроме возраста. Это была не сделка. Это был акт отчаяния, попытка откупиться от призраков.
Она спрятала документы в банковскую ячейку, ключ от которой положила в конверт с надписью «Илье. 25 лет». О нём она старалась не думать. Но мысли возвращались к его последним словам: «Я ухожу из Госдепа. Уезжаю». Что это значило? Куда? Она не верила в его исчезновение, но надеялась, что хотя бы дистанция увеличится.
Через две недели её настигло известие. Не от него, а из сводки новостей, которые она просматривала за утренним кофе. Короткая заметка в разделе «Происшествия»:
«Вчера вечером в парке Рок-Крик произошло нападение на мужчину. Пострадавший, 35-летний Стивен Джобс, бывший сотрудник Государственного департамента, был доставлен в больницу с огнестрельным ранением в грудь. Состояние критическое. Полиция рассматривает версию о попытке ограбления, нападавшие скрылись».
Чашка выпала из её рук, разбившись о пол. Илья вскрикнул от неожиданности. Она не слышала. Она видела перед собой его лицо в сумерках у мемориала. Пепельно-серое. Полное решимости исчезнуть. «Я уезжаю. Обещаю».
Бывший сотрудник. Уже бывший. Он действительно ушёл. И почти сразу же попал под пули грабителей в парке? Слишком стерильно. Слишком… удобно. Мысли неслись вихрем. Те «другие» из Москвы… узнали ли они о его расследовании? Решили ли заткнуть рот? Или это был действительно несчастный случай? Или… что-то ещё?
Она днями ловила себя на том, что проверяет новости. Состояние критическое. Потом — стабильно тяжёлое. Через неделю — короткое сообщение: «Стивен Джобс скончался, не приходя в сознание».
Он умер. Человек, который был частью её кошмара, источником её страха, а потом — навязчивой тенью, просто исчез. Не по её воле. Но факт оставался фактом: его больше не было.
Первой её реакцией было облегчение. Глубокое, животное, стыдное облегчение. Угроза устранена. Навсегда. Потом пришло другое чувство — пустота. Её борьба, её ярость, её страх лишились цели. А вместе с ними пришло странное, неуместное чувство потери. Не по нему, а по той части своей жизни, которая была посвящена сопротивлению ему.
Через три дня после похорон (она не пошла, конечно) к ней домой пришёл адвокат. Пожилой, с безупречными манерами мистер Дэвидсон.
— Миссис Осинцева, моё соболезнование… в связи с кончиной мистера Джобса. Я был его душеприказчиком. Он оставил вам письмо. И просил вручить его лично после… исполнения определённых условий.
Он протянул ей ещё один конверт, на этот раз обычный, с её именем, написанным от руки. Той самой рукой, что делала пометки на полях.
— Условия исполнены? — спросила она, не беря конверт.
— Да. Документы, которые он передал вам ранее, вступили в силу. Трастовый фонд для вашего сына создан и будет работать в полном соответствии с волей покойного. Это письмо… личное.
Она взяла конверт. Адвокат вежливо кивнул и удалился.
Вечером, убедившись, что Илья крепко спит, она села на кухне при свете одной лампы и вскрыла конверт.
«Светлана,
Если вы читаете это, значит, я либо мёртв, либо недееспособен. Скорее первое. Иначе мистер Дэвидсон не передал бы письмо.
Я пишу это не для оправданий. Их нет. Я пишу, чтобы вы знали правду. Всю.
Той ночью я был пьян и под кайфом. Они подмешали мне что-то в напиток — это было их «развлечением» с наивным американцем. Я плохо помню детали. Но я помню твой испуганный взгляд. Я помню, как попытался их оттащить. Один из них — тот, чей отец был генералом — ударил меня. Сказал: «Сиди тихо, если не хочешь проблем с визой». И я… сел. Я сидел и смотрел, как они тебя унижают. Я был в ужасе, в отчаянии, но я боялся за себя больше. Это мой самый страшный грех. Не то, что я мог быть отцом твоего ребёнка. А то, что я позволил этому случиться.
Всю свою карьеру я пытался быть «хорошим парнем». Исправлять ошибки системы, помогать слабым. Ирония в том, что самую страшную ошибку в жизни я совершил, будучи слабым. А потом пытался от неё убежать.
Когда я увидел Илью, я не просто подумал, что он мой. Я увидел в нём живое доказательство моего предательства. Не только тебя, но и самого себя. Я хотел помочь не из благородства. Я хотел заглушить голос, который шептал мне каждую ночь: «Ты позволил. Ты виноват».
Ты была права, отвергая мою помощь. Он не должен быть связан со мной. Никогда. Фонд — не искупление. Это просто… возвращение долга. Часть денег, которые я заработал, сидя в комфортных креслах, пока где-то в мире происходят такие же истории, как наша. Пусть они пойдут на что-то хорошее. На его будущее.
Я уезжаю не чтобы скрыться. Я подал отчёт во внутреннюю службу Госдепа со всеми именами и деталями, которые смог вспомнить. Без твоего имени. Но с описанием преступления. Моя карьера закончена в любом случае. Возможно, это спровоцировало то, что случилось в парке. А возможно, это действительно грабители. Неважно.
Прости меня, если сможешь. Но даже если нет — пожалуйста, позволь Илье просто жить. Не под грузом этой тайны. Когда-нибудь, когда он будет готов, расскажи ему, что его отец был негодяем, но хотя бы попытался в конце сделать что-то правильно. Или не рассказывай вовсе. Ты — его мать. Ты решаешь.
Жизнь — странная штука. Она ломает нас в темноте, а потом даёт шанс найти свет в осколках. Ты нашла свой свет в нём. Я надеюсь, нашёл что-то и в своём признании.
Будь счастлива. Оба.
Стив».
Слёзы текли по её лицу тихо, неостановимо. Это были не слёзы жалости к нему. И не слёзы горя. Это были слёзы по той девушке, которой она была, по той невыносимой тяжести, которую она несла все эти годы. По чудовищной, несправедливой цене, которую заплатили они все трое — она, Илья и даже он, трус, попытавшийся в конце стать человеком.
Она сожгла письмо в раковине, следя, чтобы пепел ушёл в сток. Не было больше тайн между ними. Только факты. Он мёртв. Илья — её сын. А у неё в руках оказался ключ к будущему, оплаченному кровью и позором прошлого.
Теперь ей предстояло решить самое сложное: как жить дальше. Не как жертве. Не как сторожевику у могилы тайны. А как человеку, который выжил, выстоял и теперь должен был построить жизнь для себя и своего сына на этом шатком фундаменте. Фундаменте, состоящем из обломков её воли, его раскаяния и невинности ребёнка, который любил космические корабли и не подозревал, какая буря бушевала вокруг его рождения.