В начале лета 1963 года бесследно исчезла группа из пяти студентов-геологов Уральского горного института. Лишь спустя месяц, когда молодые люди не вышли на условленную связь, были подняты по тревоге поисковые отряды. Их стоянку обнаружили в верховьях горной реки Балбанью, у самого подножия безликого перевала, не отмеченного на картах. Среди брошенного снаряжения спасатели нашли фотоаппарат «Зоркий» и полевой дневник в промасленной клеенчатой обложке, где день за днем была описана вся история рокового похода. Автором записей был командир группы, Артем Соколов, по всей видимости, последний, кто оставался в живых.
Вместе с Артемом в путь отправились его близкие друзья: сам Артем, 23 года, Константин Белов, 22 года, Андрей Громов, 23 года, Анна Захарова, 22 года и Елена Романова, 23 года. Их маршрут начинался от геологической базы у подножия Народной и предполагал сплав по реке Балбанью с выходом к городу Инта. На весь путь отводилось три недели.
Ниже представлены выдержки из того самого дневника Артема Соколова, содержание которого повергло в ступор даже видавших виды оперативников.
10 июня
— Позади остались поезд, шумный вокзал и пыльные улицы Инты. Цивилизация кончилась. Сегодня нас дотащил до базы старый, но верный «газон». Отсюда мы уже сами.
Здешний воздух пьешь, как воду. Он холодный, прозрачный, пахнет хвоей и ледниковой свежестью. Урал встретил нас величавым и безмолвным спокойствием. Настроение у всех приподнятое, по-походному собранное. Костя уже достал гитару, Аня с Леной раскладывают провизию, а мы с Андреем ставим палатки. Завтра на рассвете — первый сплав. Река здесь тихая, но карты сулят впереди и перекаты, и пороги. Именно то, зачем мы сюда пришли.
Вечером у костра говорили о будущем. Андрей уверял, что после диплома обязательно рванет на Север — только здесь, а не в кабинетах, настоящая жизнь для геолога. Костя, как всегда, острил, а потом затянул Высоцкого. Его голос раскатисто разносился в неподвижном воздухе, и казалось, что скалы затаились и слушают. Было в этой картине что-то идеально правильное: пятеро товарищей, одна цель и бескрайняя, нетронутая природа вокруг. Я смотрел на их лица в огне и чувствовал гордость. Завтра начнется настоящая работа.
13 июня
Идем по плану, даже с опережением. Но что-то поменялось. Первоначальная эйфория угасла, сменившись густой, давящей тишиной. Она здесь не такая, как в лесу. Она живая. Эта тишина звенит в ушах, безжалостно напоминая, что на сотни километров вокруг — ни души. Только каменные исполины в ледяных шапках да низкое небо. Их величие, сперва восхищавшее, теперь начало угнетать.
Особенно это заметно по девушкам. На привале Лена подошла, когда я сверялся с картой.
— Артем, скажи, скоро ли будет хоть какое-то жилье?
Я объяснил, что до самой Инты по нашему пути поселений нет. Она заметно побледнела. Позже ко мне подкралась Аня.
— Мне не по себе от этой пустоты, — призналась она шепотом. — Просыпаюсь от любого шороха и до утра лежу с открытыми глазами.
Вечером я собрал у огня всех. Провел что-то вроде политзанятия. Говорил о стойкости советского человека, о том, что эта суровая земля — наш будущий рабочий полигон, напомнил о Папанине и первопроходцах. Вроде бы, подействовало. Ребята поддержали, Костя снова за гитару. Но я видел, как Аня и Лена сидят, опустив головы, и не улыбаются. Этот разговор оставил во мне тревогу. Бороться со стихией — одно. Бороться с внутренним, древним страхом одиночества — совсем другое. Я впервые усомнился, что смогу всех удержать.
14 июня
День выдался тяжелым. Преодолевали шиверы, все вымокли и выбились из сил. К вечеру, при установке лагеря, накопившееся напряжение вырвалось наружу. Педантичный Андрей начал отчитывать Костю за то, что тот якобы неправильно натягивает тент. Спор быстро перерос в ссору.
— От тебя, кроме гитарного бренчания, никакого толку! — кричал Андрей, багровея. — На серьезной работе ты только мешаешь!
— Я тебе не подчиненный! — огрызался Костя, теряя обычное веселье. — Твоим занудством ты всех уже достал!
Их пришлось растаскивать. Я жестко сказал, что в походе высшей категории склокам не место, и пообещал вынести вопрос на комсомольское собрание. Ссора затихла, но вечер прошел в гнетущем молчании. Гитара так и пролежала в чехле. Мы делали вид, что все в порядке, но невидимая трещина уже прошла между нами. Раньше мы были единым целым. Теперь я видел просто уставших и раздраженных людей.
Эта ночная перепалка показалась мне дурным предзнаменованием. Будто сама эта дикая земля решила испытать нас не только холодом, но и ядом раздора.
Ночью я проснулся неизвестно от чего. В кромешной темноте палатки слышалось лишь ровное дыхание товарищей. И тогда я различил шепот. Он доносился из женской палатки. Я узнал торопливый голос Ани. Но кому она отвечала? Второй голос был низким, гортанным, почти рычащим. Таким тембром не обладал ни Костя, ни Андрей. По спине пробежал ледяной холод. Кто это? Беглый зек? Охотник-манси? Но откуда ему взяться здесь, в глухой тайге, глубокой ночью?
Я замер, не в силах пошевелиться. Не мог разобрать слов, но в самом звучании чужого голоса было что-то глубоко враждебное, нездешнее. Разговор длился еще минуту и резко оборвался. Воцарилась абсолютная тишина. До утра я не сомкнул глаз.
Утром я ничего не сказал. Девушки на вопрос о сне ответили спокойно. Следов вокруг лагеря не было. Может, это был обман слуха, игра ветра в скалах? Я, как комсорг, не имел права сеять панику. Но я был уверен — это не сон.
16 июня
Произошло нечто, не поддающееся здравому смыслу. Только начал засыпать, как из женской палатки раздался вопль Лены. Мы выскочили, как ошпаренные. Лена, дрожа, кричала, что кто-то только что схватил ее за ногу через брезент. Но ужаснее было другое: вход в палатку был распахнут настежь. А вечером я лично завязал полог на шесть тугих узлов. Теперь все шесть были аккуратно развязаны. Не порваны, не перерезаны — именно развязаны.
— Возможно, росомаха, — глухо произнес Андрей. — Они хитры.
Но никакой зверь не способен так чисто развязать узлы, не оставив следов зубов или когтей. Костя с фонарем обошел периметр — ничего. Мы сидели у костра до рассвета, боясь вернуться в палатки. Страх стал физически ощутимым. Теперь мы знали точно: мы здесь не одни. И тот, кто рядом, — не человек и не зверь.
17 июня
Утром все были разбиты. Механически собрали лагерь и поплыли дальше. На привале, когда Лена наклонилась к ручью, я увидел на ее шее, ниже линии волос, три тонкие параллельные царапины. Свежие.
— С чего это? — спросил я.
Она вздрогнула, поспешно прикрыла шею.
— Веткой, наверное, когда хворост собирала, — проговорила она неуверенно.
Но вокруг была лишь тундра с карликовым кустарником. Я промолчал, но образ засел в голове.
Вечером у костра я сидел напротив Ани. Пламя ярко вспыхнуло, осветив ее лицо и шею. На ней были точно такие же три багровые полоски. У меня перехватило дыхание. Она поймала мой взгляд, и в ее глазах мелькнул испуг. Она тут же отвернулась.
Совпадение? Невозможно. Это была метка. Знак того, кто приходил по ночам. И самое страшное — они обе молчали. Словно их заставили хранить ужасную тайну.
18 июня
Их нет. Проснулся от гробовой тишины. Женская палатка стояла, но ее бок был вспорот изнутри длинным, идеально ровным разрезом. Внутри — только смятые спальники.
Мы бросились к снежнику. На влажном мху — четкие следы босых ног. Две пары. Они ушли раздетыми. Следы вели к глубокому оврагу. Схватив карабины, мы кинулись в погоню.
На дне оврага, в ледяной воде, лежала Аня. Совершенно голая. Ни ран, ни ссадин, кроме тех трех полос на шее. Казалось, она просто уснула. Андрей, немного разбиравшийся в медицине, пробормотал что-то о переохлаждении. Потом он осторожно открыл ей рот.
Я никогда этого не забуду. Ее язык был аккуратно, под корень, вырезан. Как скальпелем хирурга. Лариса исчезла бесследно. Ее следы обрывались у края оврага, будто ее подняли в воздух.
19 июня
Мы несли тело Ани с собой. Оставить товарища было немыслимо. Этот молчаливый груз вымотал нас морально. Когда мы, наконец, вышли к нашей поляне, я сразу понял — что-то не так.
Лодки не было.
У кедра, к которому я ее привязывал, болтался обрывок каната. Ровный, гладкий срез. Я вязал морской узел, который не развязывается сам. Его перерезали.
Это был приговор. Лодка — наш единственный шанс на спасение и основной запас еды. Теперь мы в ловушке, в сотнях километров от людей. Тот, кто это сделал, не просто хотел нас убить. Он играл с нами, отнимая последнюю надежду.
Ночь с 19 на 20 июня
Мы не спали. Сидели у костра, положив карабины на колени. Тело Ани лежало под кедром. К утру exhaustion взяла верх. Я провалился в забытье.
Разбудил холод. Костер догорал. Я был один. Игоря и Андрея нигде не было. Их спальники в палатке пустовали. Рядом лежали их теплые вещи и обувь.
На рассветном снегу я увидел следы. Две цепочки босых ног, уходящие в разные стороны: Андрей — на север, к перевалам, Костя — на восток, в лес. Они просто ушли на верную смерть. Я остался один. Я чувствую, теперь оно придет за мной.
20 июня. Утро
Сижу в палатке. Один. Все ушли. Зачем? Босиком, на снег. Не понимаю. Это конец.
Слышу крик. Голос Кости. Зовет на помощь из леса. Я знаю, это ловушка. Знаю, его нет в живых. Оно манит меня его голосом. Не должен идти. Но не могу. Это мой долг.
Беру карабин. Если не вернусь, пусть этот дневник расскажет правду. Прощайте.
***
На этом записи Артема Соколова обрываются.
Спустя несколько недель поисковики вышли на их последний лагерь. Обстановка полностью соответствовала описанию в дневнике: женская палатка была разрезана изнутри. В мужской лежал журнал и два карабина.
Надувную лодку позже обнаружили перевернутой в нескольких километрах ниже по течению. Фотоаппарат «Зоркий» был на месте, но кассета с пленкой отсутствовала. Куда пропали отснятые кадры, если они были, — осталось одной из многих неразгаданных тайн этой истории.