Вы знаете этот момент первого января, когда открываешь холодильник, а оттуда на тебя смотрит майонезным взором полупустая тазина «оливье»? И есть уже не хочется, но надо, потому что «сколько сил потрачено». Я смотрела на этот символ русского декабря 31-го, но было это… в Токио. В крошечной квартире-студии, снятой через приложение. И вместо того чтобы доедать салат, я решила сделать то, зачем прилетела сюда, — пойти и есть. Что угодно. Только не это.
Я вышла на пустынную утреннюю улицу. В России в это время гремят поздравления, шумят гости, звенит стекло. Здесь было тихо, почти безлюдно. Лишь изредка проходили японцы в пальто, многие — в традиционных кимоно. Они шли в храмы на хацумодэ, первую молитву нового года. А я шла на свой гастрономический ритуал. Мой храм в тот день находился в узком переулке у станции Сибуя. Это была лапшичная на десять мест, где за стойкой хлопотал один пожилой мастер.
Я села на табурет, и мне без слов поставили чашку с чем-то дымящимся, прозрачным и пахнущим как лес после дождя. Это был «осэти-рёри», но не парадный, а его душа — тосёкоси соба, лапша для долголетия.
То, что лежало в моей тарелке (точнее, в пиале)
Передо мной была глубокая пиала. На дне — аккуратно уложенная горка серо-коричневой гречневой лапши соба. Её окружала прозрачная, но насыщенная янтарная жидкость — даси, бульон из водорослей и сушеного тунца. На лапше лежала нежная розовая спираль камабоко (рыбный паштет), тонко нарезанный зеленый лук и одинокий, но гордый кружок нарсиса — мандзай. Ни майонеза. Ни колбасы. Ни слоев «шубы».
Я взяла палочки. Звук, с которым они щелкнули, разломившись, был единственным громким звуком. Я вдохнула пар. Это был запах чистоты, простоты, какой-то глубокой, почти философской сытости. Первый глоток бульона. Он был… тихим. Не взрывался на языке специями, не бил по нёбу жиром. Он постепенно раскрывался: сначала — легкая солоноватость моря, потом — умами, тот самый «пятый вкус», глубина, а в послевкусии — сладковатая нота.
Лапша оказалась упругой, почти одушевленной. Её нужно было втягивать с характерным звуком «сюррр», что здесь не только не считается невежливым, но и является комплиментом повару.
Диалог с мастером, который понял всё без слов
Мастер за стойкой следил за мной краем глаза. Когда я издала этот самый «сюррр» и непроизвольно улыбнулась, он кивнул, как будто поставил галочку.
— Ойши десу ка? — спросил он тихо. (Вкусно?)
—Хай! Ойши десу! — кивнула я. И, собрав всю свою смелость и ломаный японский, добавила: — Это… совсем не похоже на наш новогодний салат.
Он улыбнулся, вытер руки полотенцем.
—Руссиан? Оливье? — к моему удивлению, произнес он.
—Вы знаете?!
—Хай. Майо-не-зу. Много. Очень… тяжелый. — Он сделал жест, будто ему тяжело дышать, и рассмеялся. — Соба — легкий. Длинный. Как жизнь. Нужно есть до конца.
Он показал на лапку: ее нужно съесть полностью, не перерезав, чтобы год был долгим и без бед. В этом вся суть. Никакого изобилия ради изобилия. Ритуал, смысл, пожелание, заключенное в простейшей форме. В моей тарелке в тот момент была не еда. Была идея. Идея легкости, надежды и непрерывности.
Контраст, который резанул по живому
Я доедала лапшу, стараясь не порвать ее, и думала о том, что оставила в московском холодильнике. О «селедке под шубой», где каждый слой — это попытка «нарядить», спрятать, сделать посолиднее. О салате «Мимоза», который своей нежностью пытается компенсировать тяжесть застолья. Наш праздник — это барочно, щедро, с размахом. Мы заваливаем стол, как будто готовимся к осаде. А потом неделю отходим.
Здесь, в Японии, новогодняя еда — это дзен-буддизм в тарелке. Каждый элемент осэти-рёри символичен: креветки — долголетие, каштаны — успех, икра сельди — много детей. Но символизм — лаконичный, как иероглиф. Ничего лишнего. Это не обжорство, а созерцание. Не тяжесть, а намерение.
Я заплатила 800 иен (примерно 500 рублей на тот момент), вышла. Чувствовала я себя не объевшейся, а… наполненной. И физически, и чем-то еще. Я прошлась по холодным улицам, и мне не хотелось спать или лежать. Хотелось идти и смотреть. Эта чашка лапши дала мне энергии больше, чем все прошлогодние новогодние ужины вместе взятые.
Что мы на самом деле празднуем?
Вернувшись в Россию, я не объявила войну оливье. Нет. Но 31 декабря я теперь обязательно ставлю на стол небольшой прозрачный супчик или что-то легкое, символичное. И обязательно — длинную лапшу. Для долголетия. Я научила этому своих. Сын смеется, но нахлебывается.
Я сбежала от салата за тысячи километров и нашла спасение. Не в отказе от своей культуры, а в возможности взглянуть на ритуал со стороны. Новый год — это про надежду. Но почему надежда должна быть такой тяжелой и жирной? Может, она должна быть прозрачной, глубокой, как тот бульон даси, и длинной, как гречневая лапша соба?
Побег удался. Я не просто сменила локацию. Я сменила оптику. И теперь знаю, что у надежды, оказывается, бывает очень легкий и изящный вкус.
А вам не хотелось когда-нибудь сбежать от всего этого новогоднего кулинарного марафона? Что бы вы хотели видеть в своей тарелке 1 января вместо привычного, но такого утомительного изобилия?