— Сдай обратно. Сейчас же.
Коробка с сапогами полетела на пол. Глухой звук удара картона о ламинат. Крышка отлетела в сторону, и один сапог — черный, кожаный, с густым мехом внутри — вывалился наружу, словно стыдясь происходящего.
Я стояла в коридоре, прижимая к себе пакет с памперсами. В нос ударил запах несвежего мусорного ведра — Сергей опять забыл вынести, хотя я просила дважды. А еще пахло его потом и дешевым ароматизатором «Елочка», который он вешает в машину пачками.
— Сереж, ты чего? — Голос дрогнул. Я попыталась улыбнуться, но губы прилипли к деснам. Во рту пересохло так, что язык казался наждачной бумагой. — Это же «Ralf Ringer». Натуральная кожа. Они вечные. У меня старые совсем развалились, подошва каши просит. Я с коляской гуляю по два часа, ноги ледяные...
Сергей даже не разулся. Стоял в грязных ботинках на коврике, оставляя серые лужи реагента.
— Лена, ты цифры видела? Двенадцать тысяч! Двенадцать! За кусок кожи? Ты в декрете сидишь! Куда тебе в них ходить? До «Пятерочки» и обратно? Или на детской площадке перед мамочками выпендриваться?
Он шагнул ко мне. Вплотную. Я увидела, как на его виске бьется жилка.
— Я пашу как проклятый. Ипотека, кредит за машину, продукты... А ты транжиришь. У тебя пособие — копейки, а запросы как у королевы. Валенки купи. Или дутики в «Смешных ценах» за полторы тысячи. Тепло и сердито.
У меня зачесался нос. Нервное. Я потерла его тыльной стороной ладони, едва не выронив памперсы.
— Сережа... Но ты вчера на машину двадцать тысяч потратил. Сказал, рулевая рейка полетела.
— Ты не сравнивай! — рявкнул он так, что в комнате заплакал Антошка. — Машина — это кормилица! Я на ней на работу езжу! Если она встанет, мы зубы на полку положим. А без твоих сапог мы проживем.
Он пнул коробку носком ботинка.
— Чек где?
— В коробке...
— Собирайся. Бери Антона, если оставить не с кем, и дуй в магазин. Чтобы к моему ужину денег на карте было ровно столько, сколько списали. Мне страховку продлевать на следующей неделе.
Он развернулся и пошел на кухню. Я слышала, как он гремит кастрюлями, ища еду.
А я стояла и смотрела на черный сапог.
Красивый.
Я мерила его в магазине полчаса. Он так идеально сел на икру. В нем было тепло. Впервые за три года мне было тепло и удобно.
Я купила его с «детских». С тех денег, что пришли на карту «Мир» вчера утром. Я копила три месяца.
В кухне что-то упало. Звон разбитой тарелки.
— Лена! Где жрать?! Холодильник пустой! Ты чем весь день занималась?
Я молча подняла коробку.
Засунула сапог обратно.
Руки тряслись. Правый глаз начал дергаться.
Зашла в комнату. Антошка стоял в кроватке и ревел, размазывая сопли по лицу. В комнате было душно, пахло детской присыпкой и скисшим молоком — бутылочка закатилась под диван, я не заметила.
— Тише, маленький, тише... — Я взяла его на руки. Он был тяжелый, горячий.
Одела его. Комбинезон, шапка, шарф. Он выгибался, орал.
Сама натянула джинсы. Свитер с катышками.
И те самые старые ботинки.
Левый протекал на сгибе. Если наступить в лужу — носок сразу мокнет.
Взяла коробку.
Чек лежал на дне.
— Я ушла! — крикнула я в сторону кухни.
— Деньги на карту мне перекинь сразу! — донеслось в ответ вместе с чавканьем. Он нашел вчерашние макароны.
На улице была мерзкая погода. Февральская слякоть, серое небо, ветер, швыряющий в лицо мокрую крупу.
Я толкала коляску по жиже. Колеса буксовали. Антошка затих, укачало.
Ноги промокли через пять минут. Ледяная вода хлюпала в левом ботинке.
Я шла к торговому центру.
В голове было пусто. Только звон в ушах. Пиииии.
Двенадцать тысяч.
Двадцать тысяч на рейку.
Двенадцать тысяч.
Двадцать тысяч.
Я вспомнила, как он пришел вчера. Довольный, но какой-то суетливый. От него пахло не гаражом и мазутом, а баней. Березовым веником и пивом.
«Рейку меняли с пацанами, умотались», — сказал он и сразу пошел спать.
Я тогда не придала значения. Устала. У Антона зубы резались, я две ночи не спала.
Дошла до ТЦ.
Зашла в тепло. Ноги начали гореть от перепада температур.
Подошла к магазину.
Девочка-консультант, которая вчера помогала мне выбирать, улыбнулась:
— Ой, вы уже в обновке? А, вы с коробкой... Что-то не подошло?
Я поставила коробку на прилавок.
Открыла рот, чтобы сказать: «Возврат».
Но слова застряли в горле. Как кость.
Я посмотрела на свои ноги.
Грязные, мокрые ботинки, потерявшие форму.
Посмотрела на коробку.
— Нет, — хрипло сказала я. — Подошло. Я... я просто коробку хотела оставить. Мешает дома. А сапоги я сейчас надену. Можно?
Девушка удивилась, но кивнула:
— Конечно. Давайте я вам пакет дам для старой обуви.
Я села на пуфик.
Стянула мокрые ботинки. Носки были хоть выжимай.
Надела новые сапоги.
Застегнула молнию.
Тепло. Сухо. Мягко.
Как будто кто-то обнял мои ноги.
Старые ботинки я сунула в пакет. И тут же бросила пакет в урну у входа в магазин.
— Всего доброго! — крикнула девушка.
Я вышла из ТЦ.
Сердце колотилось так, что отдавалось в висках.
Что я скажу?
Что я сделаю?
Я достала телефон.
Зашла в приложение «Сбера».
История операций. У меня есть доступ к его карте, он сам дал, чтобы я коммуналку оплачивала.
Вчерашний день.
Минус 20 000 рублей.
Перевод: «Виктору С.». Сообщение: «За баню и поляну».
За баню. И поляну.
Не автосервис. Не запчасти. Не «Автодок».
Виктор С. — это Витька, его школьный друг.
У меня потемнело в глазах. Я схватилась за ручку коляски, чтобы не упасть.
Он пропил двадцать тысяч.
Прогулял.
Пока я штопала колготки и искала акции на подгузники.
А меня заставил вернуть сапоги, потому что «мы зубы на полку положим».
Я стояла посреди улицы. Мимо шли люди. Кто-то толкнул меня плечом.
— Че встала, корова! — буркнул мужик.
Я не ответила.
Я смотрела на экран телефона.
Гнев поднимался снизу, от живота, горячей волной. Он сжигал страх, сжигал привычку терпеть, сжигал это вечное «ну он же работает, он устает».
Я развернула коляску.
Пошла домой.
Не в магазин за продуктами. Домой.
Ключ повернулся в замке мягко.
В квартире пахло жареным луком — Сергей решил пожарить себе пельменей.
Он встретил меня в коридоре.
— Ну что? Вернула? Деньги пришли? Че-то смски нет.
Я молча расстегнула сапоги.
Аккуратно поставила их на полку.
Прошла в комнату, не раздеваясь. Положила спящего Антона в кроватку.
Вышла к нему.
Сергей стоял, уперев руки в боки.
— Лена, я не понял. Ты че, в них пришла? Ты совсем тупая? Я же русским языком сказал!
Я достала телефон.
Открыла скриншот перевода.
Сунула ему под нос.
— Читай.
Он прищурился.
— Ну и че? Витьке долг отдал.
— Сообщение читай. «За баню и поляну».
Сергей побледнел. Потом покраснел. Пятнами.
— Ты... ты че в моем телефоне лазила?! Это личное! Это... это мы рейку обмывали!
— Рейку за двадцать тысяч? Которую ты не купил?
— Купил! Просто Витька ее заказал через свои каналы, со скидкой!
— Покажи.
— Чего?
— Рейку покажи. Новую. Пошли к машине.
Он замялся. Начал теребить край футболки.
— Она... она еще не пришла. Заказали только. И вообще, какое твое дело?! Я мужик, я зарабатываю, я имею право расслабиться! А ты сидишь на моей шее и еще контролируешь?
— На твоей шее?
Я прошла на кухню.
На столе — крошки, пятна масла, грязная сковородка прямо на клеенке. Клеенка липкая, противная.
— Я получаю пособие. Мои родители помогают продуктами. Я готовлю, убираю, стираю, занимаюсь ребенком 24/7. Я не сплю ночами.
— Это не работа! — заорал он. — Это бабские обязанности!
— Хорошо.
Я села на табуретку.
— С сегодняшнего дня я снимаю с себя эти обязанности. Я в декрете. Я отдыхаю. Как ты говоришь? «Сижу дома». Вот и буду сидеть.
— В смысле?
— В прямом. Готовить будешь сам. Себе. Стирать — сам. Убирать — сам. Я буду заниматься только ребенком. И собой.
— Ты охренела? — Он вытаращил глаза. — А жрать я че буду?
— То, что купишь на оставшиеся деньги. Ты же двадцать тысяч пропил. Вот и крутись.
— Сапоги сдай! — взвизгнул он. — Мне кредит платить нечем!
— Не сдам. Это мои деньги. Детские. Я имею право ходить в тепле. А кредит... займи у Витьки. Пусть вернет за «поляну».
Сергей схватил со стола кружку.
Швырнул ее в раковину. Кружка разлетелась на осколки.
— Тварь! Я тебя содержу, а ты... Вали отсюда! К маме вали!
— Квартира куплена в ипотеку с использованием маткапитала, — спокойно сказала я, хотя внутри все тряслось. — Здесь доля Антона. И моя. Я никуда не пойду. А ты, если хочешь, можешь идти к Витьке. В баню.
Я встала и пошла в комнату.
Закрыла дверь на шпингалет.
Сергей орал под дверью еще минут десять. Угрожал. Оскорблял. Пытался выломать ручку.
Антошка проснулся, заплакал. Я взяла его на руки, прижала к себе.
— Тише, маленький, тише... Папа просто устал. Папа «расслабляется».
Потом стало тихо.
Хлопнула входная дверь.
Ушел.
Я вышла на кухню.
Собрала осколки кружки.
Выкинула в ведро.
Там же лежали пустые пачки от сигарет и чек из «Красного и Белого», который он, видимо, выронил.
Села за стол.
Посмотрела на свои руки. Кожа сухая, цыпки. Надо кремом помазать.
Нос перестал чесаться.
В ушах больше не звенело.
Было страшно? Да.
Денег почти нет. Муж — истеричка и врун.
Но я посмотрела на новые сапоги, которые стояли в коридоре.
Чистые. Красивые. Теплые.
И поняла: я больше не буду ходить с мокрыми ногами.
Ни в прямом, ни в переносном смысле.
Вечером пришло сообщение в Ватсапе. От Сергея.
«Лен, ну ты че, обиделась? Я же на нервах. Сапоги оставь, ладно. Только переведи пару тыщ, мне на бензин не хватает, я к маме уехал».
Я прочитала.
Усмехнулась.
Написала:
«Попроси у мамы. Или у Витьки. У нас разные бюджеты. Я же на шее сижу, откуда у меня деньги?»
И отключила звук.
Заварила себе чай. Достала шоколадку, которую прятала от него (он вечно съедал все сладкое).
Откусила.
Вкусно.
А вы бы вернули сапоги ради мира в семье? Или считаете, что женщина в декрете имеет право на комфорт, даже если муж против? Где та грань, когда экономия превращается в унижение? Пишите в комментариях!