Июль 1941 года. Шла третья неделя войны. Взрослые в Киеве шептались о немцах на Ирпене, но для пятилетнего Володи это было просто название реки где-то далеко – в «целых пятнадцати километрах», куда даже трамвай не ходил. Война пришла к нему не с фронта, а с неба: короткие июльские ночи разрывались рёвом сирен и тяжёлыми ударами, от которых дрожали стёкла в буфете. Воздушные тревоги звучали почти каждую ночь, но люди, как ни странно, быстро привыкли: война стала частью новой реальности.
В июле началась эвакуация. Маме Володи Каплана, Анне Медведевой, выдали соответствующее распоряжение. Мальчик, мечтавший о путешествиях, но ни разу не выезжавший за пределы Киева, вдруг оказался в самом настоящем приключении. Вместе с другими семьями они сели на баржу – сначала по Днепру, потом через Азовское море. В порту Тамани Украина кончилась, и началась Россия. Границ между советскими республиками тогда никто не замечал: ни таможен, ни пограничников, ни обмена валют. На грузовиках их привезли в одну из станиц на Кубани – тихую, зелёную, как будто из другого мира.
Мама получила комнату у молчаливых хозяев, а с сентября стала преподавать в школе. Володя, которому не было ещё и пяти лет, стал её спутником: подолгу сидел за первой партой, слушая уроки, которые казались ему не совсем непонятными сказками. Зима пришла мягкая, без морозов, и, кажется, война всё ещё была где-то далеко – за полторы тысячи километров, под Москвой. И когда немецкое командование споткнулось о подмосковные снега, фронт резко двинулся на юг. Танковая армия генерала Гота прорвалась у Харькова, устремилась к Дону, и Кубань оказалась под угрозой. Эвакуации – как в прошлом году – не было. Оставалось только «внутреннее» бегство – на несколько десятков километров от линии огня.
Анна крепко держала сына за руку в пыльной колонне беженцев. На телеги грузили только малышей да самые жалкие пожитки, поэтому Володя шёл, стиснув зубы и прижимая к груди единственного друга – потрёпанного плюшевого медвежонка.
Война догнала их на рассвете. Стальные птицы с чёрными крестами пикировали с воющим визгом, вышибая из земли фонтаны грязи, а из людей – дикие, животные крики. К ночи падали в придорожный ковыль, накрываясь тем, что было в узлах. Анна прижимала к себе дрожащего сына – не от холода, а от страха, которого он раньше не знал.
Через несколько дней путь преградили. Не река, не мост – солдаты в чужой, мышиного цвета форме. Колонну остановили на краю незнакомой станицы. Пыльные повозки замерли у глинобитных хат с кривыми ставнями. Тишина была густой, липкой, как смола.
Их с мамой направили в одну из таких хат. Хозяева – два высохших старика с глазами-щелочками – молча указали на угол в сенях. Комнатка пахла прелой соломой, пылью и тлением. Анна разворачивала узел, мысленно повторяя спасительную легенду. В пути она уничтожила паспорт с записью об отце Володи и его метрическое свидетельство. Оставила лишь церковную справку о крещении под фамилией «Медвидь» и придумала историю о муже-грузине, арестованном в 1937 году. «Мы – Медведевы», – твёрдо повторяла она сыну.
Первый день на новом месте начался с беды. Володя, помогая матери, порезал палец. Кровь, тёмная и липкая, неумолимо сочилась из ранки. Дома не нашлось ни тряпицы, ни воды. Анна, уже приставленная немцами к канцелярии, была занята – она разбирала чужие бумаги с чужими судьбами. «Ступай в медпункт, – тихо сказала она, указывая на дверь с противоположной стороны дома. – Там красный крест. Покажи пальчик».
Путь через двор показался бесконечным. Дверь с намалёванным крестом выглядела огромной и враждебной. Мальчик несколько раз возвращался, просил пойти с ним, спрашивал, что сказать. Но Анна, не улыбаясь и не ругая, терпеливо повторяла: «Ты справишься». В очередной раз подойдя к страшной двери он вдруг вспомнил слова дяди Бори: «Бог всегда будет с тобой. Он тебя сохранит». Он вдохнул, расправил плечи и, прижав к груди медвежонка, шагнул внутрь.
В просторной комнате с выскобленным полом сидели двое солдат. Они показались мальчику огромными, как сказочные великаны. Один, угрюмый, с каменным лицом, увидев его, брезгливо сморщился и, тыча пальцем в его сторону, бросил одно-единственное слово: «Jude» (еврей). Это слово Володя слышал впервые, но интонация была яснее любых переводов. Володя по матери был украинцем, но еврейская внешность, унаследованная от отца, выдавала его.
Второй солдат, до этого молчавший, резко что-то грубо сказал своему товарищу на незнакомом языке. Затем молча встал, промыл рану, наложил чистую повязку. Его движения были чёткими, профессиональными, без тени брезгливости. Он посмотрел мальчику в глаза и тихо сказал: «Junge, mach dir keine Sorgen. Alles wird gut» – «Парень, не переживай. Всё будет хорошо». Его шершавая ладонь на миг легла на детское плечо – жест, в котором было больше человечности, чем во всех сводках и приказах. Затем он кивком указал на дверь.
Выйдя на крыльцо, Володя вдохнул полной грудью. Он выиграл свою первую, самую важную битву – не с врагами, а с собственным страхом. И выиграл потому, что в кромешной тьме нашёлся чужой, кто отказался быть просто винтиком в машине войны.
Но тьма вокруг, на территории, оккупированной фашистскими войсками, была густой и беспощадной. Еврейская внешность Володи была заметна, но большинство немцев смотрели на это сквозь пальцы. Уничтожением евреев занимались спецподразделения СС, следовавшие по главным маршрутам движения немецких войск на восток и осуществлявшие акции по «отбору» и «особому обращению». Обычные войска вермахта и рядовые мобилизованные немцы без приказа особой инициативы в отношении истребления мирного населения не проявляли, хотя и никак не препятствовали действиям своих «коллег».
Страшная участь жертв «зачисток», организованных зондеркомандами СС и исполняемых преимущественно украинскими полицаями, постигла двух родных сестёр Володиного отца – Эстер и Евгению.
К началу войны в местечке Иванков проживала тетя Эстер с четырьмя детьми: четырнадцатилетняя Сима, двенадцатилетний Боря, семилетняя Лена и двухлетний Иосиф. В сентябре 1941-го их, как и сотни других, согнали к яме в урочище Березина Маслякова. Немецкая карательная команда состояла из десяти, а группа украинской полиции из сорока человек. Целый день шла настоящая бойня, было расстреляно 166 жителей, включая женщин и детей… «Работа» продолжилась и в последующие дни. Руководитель зондеркоманды П. Блобель позднее хладнокровно давал показания на суде: группу людей ставили на колени на краю рва, стреляли в затылок, чтобы они падали в ров. Следующую партию опять ставили на колени и после выстрела они «укладывались» поверх ещё тёплых тел. Местные жители вспоминали, что земля над могилами еще сутки «дышала». Тогда в живых чудом осталась только Лена, которая в начале войны гостила у родственников и вместе с ними была эвакуирована на Урал.
Другая тётя, Евгения, жила в Харькове с мужем-украинцем и двумя малолетними детьми. В июле мужа призвали в армию, а с приходом немцев она пряталась в подвале. Её дети – Юрочка и Оля – были отданы родственникам мужа, а потом оказались в детском доме.
Во время очередной облавы Евгению нашли и отправили в гетто, организованное в корпусах танкового завода. В бараки, рассчитанные на 70–80 человек, заселяли до 800. Гетто представляло собой жуткую картину: в зимнее время все окна и двери помещений были вышиблены, печки и перегородки, разделявшие комнаты, разрушены. На полу сидели и лежали люди. Было много детей, даже грудных. Не было ни воды, ни еды.
27 декабря немцы баракам подъехали закрытые автомашины и отобранным заранее мужчинам был отдан приказ садиться, при этом брать с собой личные вещи не разрешалось. В тот день в Дробицком Яру они были убиты – несколько сот человек. В дальнейшем налаженная «работа» продолжилась практически на ежедневной основе. Из показаний оберштурмфюрера СС Войтона: «Это была ужасная картина. В одном конце рва длиной 60–80 метров уже лежали друг на друге трупы в несколько слоев, в яме наблюдалось шевеление… Я увидел одного лежащего, который крикнул “добейте меня”… я сбоку сошёл в ров и добил его…».
Малышка Оля осталась в Харькове и чудом выжила, а ее братик, пятилетний Юрочка, попал в детдом посёлка Буды, где погиб во время бомбёжки.
Та же участь ждала и Володю, останься он в Киеве, где в Бабьем Яру только за два дня сентября 41-го зондеркоманда того же Блобеля руками украинских полицаев уничтожила тридцать три тысячи семьсот семьдесят одного человека (это количество не учитывает расстрелянных детей в возрасте до трёх лет). На этом массовые убийства не прекратились, а продолжались до ухода немцев из Киева. В период оккупации там было расстреляно до 200 тыс. человек.
«Не жалейте о том, что стареете, – говорила Ольга Аросева. – Многим в этом было отказано. Жизнь даётся всем, старость – избранным».
Суть войны – это захват ресурсов через насилие и убийства. Она заставляет человека предать свою сущность: рождённый созидать и любить, он учится убивать. Дозволено крушить созданное веками, жечь, взрывать, стирать с лица земли – и не понести наказания. Система поощряет это предательство, награждая за то, за что в мирной жизни грозит тюрьма. Война выворачивает душу наизнанку, выпуская наружу страшного зверя, что прятался в самых тёмных глубинах сознания. Это обратный путь эволюции – расчеловечивание. А когда стрельба стихает, победители облачают пережитый ужас в романтические мифы. На первый план выходит героический ореол, отодвигая в тень правду о смерти, голоде и подлости. Большинство реальных ветеранов военных действий не любят вспоминать эти события. И лишь немногим из тех, кто стал соучастником убийств, удается вернуть себе утраченный статус человека.
…Осенью 1943-го, когда красноармейцы уже освобождали Тамань, немцы в спешке эвакуировали часть населения на запад. Вместе с ними увезли и Анну с Володей – сначала в западную Украину, а весной 1944-го – в Германию. Поезд, набитый людьми, стоял на станциях по несколько часов. «Телятники» – товарные вагоны с наспех сколоченными нарами – душно пахли потом и страхом. Суп дали два раза за весь путь, а на третий день выдали только хлебную пайку – «до конца пути».
Германия встретила пленников чистенькой станцией Бромберг. Володя, прильнув к щели в двери, увидел невиданное: сияющий латунью паровоз и упитанного машиниста в белой сорочке и галстуке. Этот образ аккуратного, сытого мира навсегда врезался ему в память, как символ чужого, непонятного благополучия. Конечный пункт – лагерь под Штеттином, недалеко от городка Пёлиц. Контраст был ошеломляющим. После вонючего вагона – двухэтажные койки с простынями, регулярная, пусть и скудная, еда: три дня брюквы, на четвёртый – густой гороховый суп. «Вам повезло, – сказал на почти чистом русском шустрый надзиратель. – Для вас война кончилась». Они не поняли тогда, что это была ложь. Война для них лишь сменила форму.
Дети – даже в концлагере – остаются детьми. Вскоре мальчишки-узники нашли дыру в проволочном заборе. Их «штабом» стал разрушенный флигель у ручья. Местные немецкие мальчишки видимо выследили «остов», и устроили засаду. Ребятишек из лагеря встретили градом камней и криками ненависти. Драка вспыхнула мгновенно – слепая, жестокая, без правил. Володя не помнил ударов, помнил только хруст (оказалось, это его собственный зуб), тупой удар чем-то тяжёлым в голову – и мир расплылся в крови. «Ты же Медведев, – говорила потом Анна, обрабатывая рану. – Медведи не воют от боли». Шрам на голове остался до конца жизни.
С осени 1944-го Пёлиц, важный промышленный центр, стал мишенью для союзных бомбардировок: 70 % города обратилось в руины. И детей из лагеря, вопреки всем конвенциям, гнали разбирать завалы. Восьмилетний Володя впервые увидел разрушенный город. Больше всего поразила воронка от «Блокбастера» – шириной больше десяти метров.
К марту 1945-го пленников перебросили из лагеря в крестьянское хозяйство. Работа на поле, скудная похлёбка из брюквы, вечный голод. Немцы сажали картофель экономно – разрезали клубни на дольки с глазками. По ночам Володя с другими ребятами тайком выкапывал эти дольки, которые женщины потом варили втайне от хозяев. Привычка доедать всё до последней крошки, впитанная здесь, останется с ним на всю жизнь.
25 апреля 1945 года войска вермахта отступили. На следующий день в местечко без боя вошли советские солдаты. На домах повисли белые тряпки – не флаги, а простыни и наволочки.
Освобождение не принесло мгновенного счастья. Бывшие узники стихийно собирали обозы, чтобы двигаться на восток, домой. Их подвода, запряжённая тощей клячей, тащилась по дороге, пропитанной запахом пепла и отчаяния. Анна, однако, впервые за четыре года распрямила спину: они ехали домой.
Однажды вечером, когда обоз остановился у перелеска на ночлег, небо внезапно прочертили огненные трассы. Все в ужасе попадали на землю, искали укрытие. Старый, животный страх снова сжал сердце Анны. Володя инстинктивно нырнул под повозку, прикрывая голову руками, спрятав под собой любимого медвежонка. Он ждал воя пикировщиков, разрывов. Но вместо этого услышал гул голосов: не крики ужаса, а что-то другое. Он выглянул из своего укрытия и увидел группу красноармейцев у радиостанции. Они обнимались, топтались на месте, а потом один, седой старшина с двумя рядами медалей, поднял автомат и дал длинную очередь прямо в небо. И закричал. Кричал так, что, казалось, порвутся связки:
– ПО-БЕ-ДААА!!! Братишки! Кончилась! Победили!
И тут сорвалось. Солдаты начали палить из всего, что было – из автоматов, пистолетов, винтовок и даже пулемета. Трассы рвали темноту на клочки. Кто-то рыдал, обхватив голову руками. Кто-то бегал по поляне, не в силах выразить чувств. А потом из обоза поднялись люди. Сначала медленно, не веря. Потом быстрее. И понеслось: «Победа! Ура! Родимые, выжили!».
Все смешалось – слёзы, смех, объятия с незнакомыми людьми, которые за эти минуты стали роднее родных. Кто-то вытащил спрятанную гармошку, заиграл «Катюшу». Запели. Сперва сбивчиво, потом громче, увереннее.
Воздух стал густым от радости. В нём уже дышало «после» – мир, где не нужно прятать фамилию, где шрамы – просто память. Прошлое отступило. Будущее казалось светлым, как весеннее небо в солнечный день.
Седоусый старшина, увидев Володю, стоящего в стороне с медвежонком в руках, подошёл, легко взмыл мальчика на свои широкие плечи. Оттуда, с высоты, Володя видел всё: и ликующих солдат, и плачущих женщин, и тёмное, но уже не страшное небо, прошитое светящимися нитями.
– Слышь, Медвежонок! – прогремел под ним голос, пахнущий махоркой и ветром. – Теперь твоё время! Ты выжил! Теперь – ЖИВИ!
Володя обнял за шею незнакомого солдата. Он не плакал. Он смотрел вперёд, на восток, откуда медленно занималась заря. Кончилось облачное детство, носившее его от Киева до Пёлица...
Автор: Алексей КАПЛАН
Источник: Газета «Танкоград», г. Челябинск, главный редактор Сергей Алабжин