— Да вы что, смеетесь? Вы в больницу лечь боитесь только потому, что дочь оставить не с кем? Ей на вид лет двадцать, она сама не справится?! Вас инсульт в следующий раз разобьет, неужели вы этого не понимаете?
***
В замочной скважине противно скрежетал ключ. Замок заедал уже месяц, но вызвать мастера было некогда, да и не на что. Валентина с силой налегла плечом на дверь, та поддалась, и женщина буквально ввалилась в прихожую, роняя тяжелые пакеты на пол. В квартире стояла гулкая, ватная тишина. Пахло затхлостью и почему-то дешевым лаком для ногтей — резкий химический запах, от которого у Валентины мгновенно заныло в висках.
— Маша! — крикнула она, стаскивая с гудящих ног дешевые балетки. — Маш, ты дома?
Тишина. Только холодильник на кухне утробно заурчал, включаясь в работу.
Валентина тяжело вздохнула. Ей сорок семь, а чувствовала она себя на все сто. Спина, надорванная еще в молодости на деревенских грядках, сегодня просто горела огнем. Она работала фасовщицей на складе — работа не для слабых, весь день на ногах, в холоде, таская коробки. И все ради чего? Чтобы прийти в этот склеп?
Она прошла по коридору. Дверь в комнату дочери была плотно закрыта. Из-под нее не пробивалось ни лучика света. Валентина осторожно нажала на ручку. Заперто.
— Маш, ну я же слышу, что ты там, — устало сказала Валентина, прислонившись лбом к косяку. — Я сумки притащила, там картошка, молоко… Помогла бы разобрать.
— Я сплю, — глухо донеслось из-за двери. Голос был недовольный, сонный, но Валентина знала этот тон. Никакого сна там и в помине нет. Просто очередная стена.
— Время семь вечера, какой сон? — Валентина попыталась добавить в голос строгости, но получилось жалобно. — Маша, мне плохо. Давление, наверное. Выйди, пожалуйста.
— Ну мам! — взвизгнула дочь. — Ну дай ты мне покоя! Я всю ночь не спала, голова болит! Отстань!
Валентина отшатнулась от двери, словно ее ударили. В горле встал привычный ком. Она поплелась на кухню, переступая через разбросанную в коридоре обувь дочери — грязные кроссовки валялись прямо посреди прохода, один носком к двери, другой — пяткой в стену.
На кухне царил хаос. На столе — крошки, грязная кружка с присохшим ободком от кофе, фантики. Но самое обидное было не это. На плите стояла сковородка. В ней сиротливо лежали остатки яичницы — подгоревшей, жирной. Одно яйцо.
Валентина заглянула в мусорное ведро. Скорлупа от одного яйца.
— Опять, — прошептала она, опускаясь на табуретку.
Маша, её единственная, её выстраданная дочь, в свои двадцать три года умела готовить только яичницу. И жарила она её исключительно для себя. Никогда — ни разу за последние пять лет — она не спросила: «Мам, а тебе пожарить?». Никогда не встретила мать с работы горячим ужином.
Валентина сидела, глядя на эту грязную сковородку, и вспоминала, как все начиналось. Развод через три года после свадьбы — муж, такой же деревенский парень, оказался любителем «беленькой» и гулянок. Она осталась одна с крошечной Машей на руках. Рвала жилы, работала на трех работах, чтобы у дочки были лучшие платья, игрушки, чтобы она не чувствовала себя ущербной.
«Может, я перелюбила? — думала Валентина, механически доставая продукты из пакетов. — Может, надо было жестче? Как меня отец воспитывал: не потопаешь — не полопаешь».
Её родители, простые деревенские трудяги, с детства приучали к полю, к скотине. Там не было слова «не хочу», было слово «надо». А Маша… В кого она такая? Отец её тоже лодырем не был, пока не запил. А эта — как принцесса на горошине.
Валентина налила себе чаю, откусила кусок булки всухомятку. Готовить сил не было.
***
Утро субботы началось не с кофе, а с грохота. Валентина уронила кастрюлю. Руки дрожали с самого утра, слабость накатывала волнами.
На шум из комнаты выползла Маша. В пижаме с мишками, всклокоченная, лицо помятое.
— Ты чё гремишь? — недовольно спросила она, щурясь от света. — Дай поспать людям. Выходной же.
— Маша, — Валентина подняла кастрюлю, чувствуя, как темнеет в глазах. — Нам надо поговорить. Серьезно.
— Ой, началось, — дочь закатила глаза и пошла к чайнику. — Опять про работу? Мам, я сто раз говорила: я ищу. Нет ничего нормального. Не пойду я твои коробки таскать, я не для того…
— А для чего ты? — перебила её Валентина. Голос её дрожал. — Для чего, Маша? Тебе двадцать три года. Двадцать три! Люди в этом возрасте уже семьи имеют, карьеру строят. А ты сидишь у меня на шее и ножки свесила.
Маша резко повернулась, чуть не опрокинув чашку.
— А я просила меня рожать? Просила? Ты сама хотела! Вот и тяни теперь!
— Как тебе не стыдно… — Валентина схватилась за сердце. — Я здоровье на тебя положила. Я ночей не спала…
— Да хватит мне тыкать своим здоровьем! — заорала Маша. Лицо её пошло красными пятнами. Характер, точно отцовский, взрывной, дурной. — «Я для тебя, я ради тебя»… А ты меня спросила, чего я хочу? Ты меня все детство тюкала! То учись, то прибирайся, то не гуляй!
— Я хотела, чтобы ты человеком выросла!
— А я кто? Зверушка? — Маша швырнула чайную ложку в раковину. Звон резанул по ушам. — Я не виновата, что я не такая, как ты! Не могу я пахать как ломовая лошадь! У меня депрессия, может быть! Я себя ищу!
— Ищешь? В телефоне ты себя ищешь! — Валентина тоже повысила голос, хотя в груди жгло нестерпимо. — Подруг нет, парня нет, из дома не выходишь. Одичала совсем! Вон, сосед наш, Петр Иванович, физрук, спрашивал про тебя. Говорит, Машка такая способная была, бегала хорошо. Может, помочь чем?
При упоминании физрука Маша на секунду замерла, но тут же вспыхнула с новой силой.
— Не нужен мне твой физрук! И помощь не нужна! Отстань от меня!
Она выбежала из кухни, и через секунду хлопнула дверь её комнаты. Щелкнул замок.
Валентина осталась стоять посреди кухни. Ноги стали ватными. Она попыталась сделать шаг, чтобы сесть, но пол вдруг качнулся, как палуба корабля. Стены поплыли.
«Только не сейчас», — успела подумать она, хватаясь за край стола. Пальцы соскользнули по клеенке. Темнота накрыла её мгновенно и безжалостно.
***
Очнулась Валентина от того, что кто-то хлопал её по щекам. Грубо, неумело.
— Мама! Мама, ты чё? Мам!
Она с трудом разлепила веки. Над ней склонилась Маша. Лицо у дочери было белое, как мел, губы тряслись. В глазах — панический ужас.
Валентина лежала на полу кухни. Голова гудела, тело не слушалось.
— Мама, ты меня слышишь? — Маша схватила её за руку. Ладонь у дочери была ледяная и мокрая.
— Слышу… — прошептала Валентина. Язык ворочался с трудом. — Воды…
— Щас, щас!
Маша метнулась к крану, набрала воды в кружку, расплескивая по дороге. Попыталась напоить мать, но руки тряслись так, что половина вылилась на халат.
— Я скорую вызвала! Они едут! Мамочка, только не умирай, пожалуйста! Не надо! Я дура, я знаю, только не надо!
Валентина попыталась улыбнуться, но вышла кривая гримаса.
— Не умру… Устала просто…
Скорая приехала быстро. Врачи — хмурый мужчина и молоденькая медсестра — деловито измерили давление, сделали укол.
— Гипертонический криз, — констатировал врач, убирая тонометр. — Переутомление, стресс. Женщина, вам в больницу надо. Прокапаться, обследоваться.
— Не могу я в больницу, — прошептала Валентина, пытаясь приподняться. — Дочь одна… Работа…
— Какая работа? — рявкнул врач. — Вам инсульт нужен? Лежать. Минимум неделю. Покой и никаких нагрузок. Дочь взрослая, справится.
Он посмотрел на Машу, которая жалась в углу, кусая ногти.
— Слышишь, красавица? Матери покой нужен. Вставать нельзя. Еду в постель, судно, если надо будет. Справишься? Или в стационар везем?
Маша испуганно заморгала.
— Справлюсь… Не надо в стационар. Я все сделаю.
***
Следующие три дня стали для Маши адом. И школой выживания.
Оказалось, что продукты в холодильнике не появляются сами собой. Что пыль накапливается буквально за сутки. Что грязная посуда имеет свойство вонять, если её не мыть.
Валентина лежала в спальне, слабая и бледная. Маша заходила к ней на цыпочках, приносила воду и лекарства.
На второй день встал вопрос еды.
— Мам, ты есть хочешь? — спросила Маша, стоя в дверях. Вид у неё был растерянный.
— Поела бы бульончику… — тихо отозвалась Валентина.
Маша ушла на кухню. Валентина слышала, как там что-то падало, гремело, как лилась вода. Через час дочь принесла тарелку.
В ней плавало нечто серое, мутное, с кусками недоваренного лука.
— Вот… Курицу нашла в морозилке. Сварила.
Валентина попробовала. Несолено, курица жесткая, но горячо.
— Спасибо, доча, — сказала она, сглатывая комок. — Вкусно.
Маша села на край кровати. Она выглядела измученной.
— Мам… А как ты машинку включаешь? Там кнопки какие-то непонятные. У меня джинсы грязные, а я не знаю…
Валентина вздохнула.
— Инструкция в ящике, Маш. Почитай. Или в интернете посмотри. Ты же в телефоне всё умеешь.
Вечером третьего дня закончились деньги. Те самые, которые Валентина оставила на тумбочке. Маша сходила в магазин, купила пельменей (себе) и йогуртов (маме). И с ужасом обнаружила, что тысяча рублей испарилась.
— Мам, — она пришла в спальню с пустым кошельком. — Деньги кончились.
— А зарплата только через неделю, — спокойно сказала Валентина. — И больничный мне оплатят не скоро.
— И чё делать? — у Маши задрожал подбородок.
— Не знаю, Маша. Думай. Ты же взрослая.
Маша ушла к себе. Валентина слышала, как она плачет за стенкой. Ей хотелось встать, пойти, утешить, сунуть какую-нибудь заначку… Но она стиснула зубы. «Нельзя. Если сейчас не поймет — никогда не поймет».
***
Утром в дверь позвонили. Маша, шаркая тапками, пошла открывать.
На пороге стоял Петр Иванович, тот самый сосед-физрук. Крепкий мужик лет пятидесяти, с добрыми глазами-лучиками.
— Привет, Мария, — он улыбнулся. — Я слышал, скорая приезжала. К матери?
— Да, — буркнула Маша, поправляя растрепанные волосы. Ей было стыдно перед ним. В школе она его любила, он единственный не ставил ей двойки просто так, а сейчас… Сейчас она стояла перед ним в грязной футболке, а в квартире воняло подгоревшим луком.
— Как она?
— Лежит. Давление.
— Понятно. Помощь нужна? Продукты, лекарства?
— Денег нет, — вдруг выпалила Маша и тут же закрыла рот рукой.
Петр Иванович внимательно посмотрел на неё. Не с осуждением, а как-то… изучающе.
— Денег, говоришь? Ну, деньги заработать можно.
Маша криво усмехнулась.
— Где? Я ничего не умею. У меня в аттестате одни тройки. Я тупая, Петр Иванович. Мама говорит, только полы мыть гожусь.
— Мать твоя добра желает, просто устала она, — серьезно сказал сосед. — А насчет «тупая» — это ты брось. Помнишь, как ты нормативы сдавала? Упорная была. Если надо — зубами грызла, но добегала. Характер есть.
Он помолчал.
— Слушай, Маш. У меня тут знакомый ищет человека. Курьером. Доставка документов, мелких посылок. Работа не сахар, бегать надо много. Но платят каждый день. И график свободный. Хочешь попробовать?
Маша подняла на него глаза. В них мелькнула надежда пополам со страхом.
— А меня возьмут? Без опыта?
— От меня — возьмут. Я поручусь. Но смотри, Машка, не подведи. Если схалтуришь — мне стыдно будет.
— Я… я попробую. Правда. Нам есть нечего.
***
Она вернулась домой вечером. Ноги гудели так, что, казалось, отвалятся прямо сейчас. Она прошла двадцать тысяч шагов. Таскала какие-то пакеты, искала офисы в промзонах, ругалась с охранниками.
Но в кармане шуршали две тысячи рублей. Своих. Заработанных.
Она зашла в комнату к матери. Валентина уже сидела в постели, читала книгу. Ей стало лучше.
— Мам, — Маша высыпала деньги на одеяло. — Вот.
Валентина отложила книгу. Посмотрела на смятые купюры, потом на дочь. Маша была уставшая, потная, но глаза у неё… глаза были другими. Не стеклянными, не злыми. Живыми.
— Откуда, доча?
— Заработала. Петр Иванович устроил. Курьером.
— Тяжело?
— Адски, — честно призналась Маша. — Я думала, сдохну на третьем заказе. Но… заплатили сразу.
Она села на пол рядом с кроватью и положила голову матери на колени.
— Мам, прости меня.
Валентина замерла. Рука сама потянулась погладить жесткие, пересушенные краской волосы дочери.
— За что, маленькая?
— За все. За яйца эти твои… За то, что не помогала. Я сегодня бегала и думала: как ты так всю жизнь? Это же каторга. Каждый день вставать, идти, тащить… А я лежала и ныла.
Она всхлипнула.
— Я просто боялась, мам.
— Чего боялась?
— Что у меня не получится. Что я правда никчемная. В школе все говорили: троечница, бестолочь. И ты… ты тоже так смотрела. С жалостью. Я думала: лучше ничего не делать, чем попробовать и облажаться. А сегодня… я смогла. Я нашла адрес, который даже навигатор не видел! И мне сказали «спасибо».
Валентина гладила её по голове, и по щекам текли слезы.
— Дурочка ты моя. Какая же ты бестолочь? Ты у меня самая лучшая. Просто запуталась.
— Мам, я завтра опять пойду. Там сказали, если буду хорошо работать, могут в штат взять, диспетчером потом посадить.
— Иди, конечно. Только одевайся теплее, осень уже.
Маша подняла голову.
— Мам, ты есть хочешь? Я там… Я нормальной еды купила. Творог, фрукты. И курицу. Я в интернете рецепт нашла, как её в духовке запечь, чтоб не вареная подошва была. Сделаю?
— Сделай, — улыбнулась Валентина. — Я очень хочу твоей курицы.
***
Через неделю Валентина вышла на работу. Домой она шла медленно, прислушиваясь к себе, но страха больше не было.
В квартире пахло не лаком и не затхлостью. Пахло запеченным мясом и специями.
В коридоре было чисто. Обувь стояла в ряд.
Маша вышла навстречу — в фартуке, с телефоном в руке (ну куда же без него), но улыбающаяся.
— Привет, мам! Как смена?
— Нормально, — Валентина опустилась на пуфик. — Устала.
— Давай сумку. Иди мой руки. У меня новость.
За ужином — курица действительно получилась съедобной, даже вкусной — Маша сияла.
— Петр Иванович сегодня заходил.
— Да? И что сказал?
— Сказал, что хвалили меня. Что я шустрая. И… мам, он сказал, что в колледже спортивном есть заочка. На тренера или реабилитолога. Сказал, с моими данными можно попробовать. Он подготовит, если что.
— А ты что? — Валентина затаила дыхание.
— А я думаю… может, попробовать? Мне нравится двигаться. Я не хочу в офисе сидеть. И с людьми мне нравится, оказывается.
Валентина смотрела на дочь. Перед ней сидела не капризная девочка-подросток, застрявшая в теле взрослой женщины. Перед ней сидел человек, у которого появилась цель.
— Пробуй, Маша. Обязательно пробуй. А я помогу.
— Не надо, мам, — твердо сказала Маша. — Я сама. Я теперь зарабатываю. На учебу отложу. Ты себе лучше… ну не знаю, пальто новое купи. Или в санаторий съезди.
Валентина расплакалась. Прямо над тарелкой с курицей.
— Ну мам, ну ты чё? — Маша вскочила, обняла её. — Ну не реви. Всё ж хорошо.
— Хорошо, — всхлипывала Валентина. — Очень хорошо. Просто… я так долго этого ждала.
Вечером, когда они пили чай, Маша вдруг спросила:
— Мам, а ты яичницу будешь? Я еще не ужинала толком, курицу берегла.
— Буду, — кивнула Валентина.
— Тебе с жидким желтком или прожаренную?
— С жидким.
Маша разбила два яйца на сковородку. Два. Одно себе, одно маме. И этот звук — шкворчание двух желтков на одной сковороде — показался Валентине самой лучшей музыкой на свете.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
Победители конкурса.
«Секретики» канала.
Самые лучшие и обсуждаемые рассказы.