Первым ко мне вернулось ощущение — привкус крови и железа на языке. Я выплюнул снег, пытаясь сообразить, где нахожусь. Абсолютная тишина, звонкая и оглушающая, заглушала всё остальное: треск остывающего металла и чьи-то стоны. Я лежал в сугробе, а в десятке метров от меня догорала хвостовая часть нашего Ми-8. Вертолёт лежал на боку, словно чья-то огромная, сломанная игрушка.
Его фюзеляж наполовину ушёл в глубокий снег. Лопасти несущего винта, словно бритвой, срезали макушки вековых елей.
— Кирилл! Киря! Ты меня слышишь? — Ко мне, проваливаясь в снег, полз Денис.
Его глаза были белыми от ужаса.
— Живой? — проскрипел я. Голос был чужим, незнакомым. Мы были группой везунчиков.
Эксклюзивный тур «Дикая Сибирь». Огромные деньги за возможность увидеть нетронутую тайгу. Увидели.
Я поднялся, пошатываясь. Холод ударил сразу. Это был не городской морозец. Это был всепоглощающий, тяжёлый холод-хозяин. Минус двадцать пять, не меньше. А на нас были лишь лёгкие горнолыжные костюмы, годные для курорта, но не для ночёвки в буреломе.
У обломков кабины царил хаос. Глеб, наш спонсор, тряс пилота за плечо. Тело лётчика безжизненно болталось на привязных ремнях.
— Эй, вставай, где рация! — кричал Глеб. В его голосе слышалась чистая, неконтролируемая паника.
— Оставь его! — жёстко сказал я, подходя ближе. — Ему уже ничем не поможешь.
Глеб обернулся. Его лицо было искажено страхом. Рядом на разбитом чемодане сидела его жена Яна и безучастно раскачивалась, уставившись в одну точку. Из грузового люка выбрался Викторович, наш гид. Старый таёжник, единственный, кто здесь хоть что-то понимал.
Он держался за бок, его куртка была порвана. В руках он сжимал оранжевый аварийный ящик.
— Связь? — спросил я, чувствуя, как внутри загорается слабая искра надежды.
Викторович молча открыл кейс и вытряхнул на снег груду пластикового крошева и печатных плат.
— Всё! — коротко бросил он.
Второй пилот Игорь был тяжело ранен.
— Помоги вытащить!
Мы полезли внутрь. В нос ударил едкий, удушающий запах авиационного керосина. Тащить второго пилота было невыносимо тяжело. Он стонал, не приходя в сознание. Когда мы уложили его на лапник, я заметил, как стремительно темнеет небо.
— Где мы, Викторович? — спросил Денис, отчаянно стуча зубами от холода.
Гид поднял глаза на верхушки деревьев. Тайга стояла вокруг сплошной, непроглядной стеной. Чёрная, густая, бесконечная.
— Нас снесло циклоном, — тихо произнёс Викторович. — Упали в распадок, далеко от маршрута. Здесь глухомань. Ни вышек, ни посёлков.
— Нас же будут искать? — в голосе Глеба слышалась мольба. — У меня в часах есть маячок.
— Твой маячок здесь бесполезен, — отрезал Викторович. — Готовимся к ночи. Если не разведём огонь — к утру замёрзнем.
Когда костёр разгорелся, тьма вокруг сгустилась, стала почти осязаемой. Мы сидели вокруг огня. Я, Денис, Глеб с Яной, Викторович и двое ребят из Питера — Марк и Света. Семь человек. Я смотрел на пламя и чувствовал, как за спиной дышит огромный, живой лес.
— Тихо, — вдруг сказал Викторович. Мы замерли. Треск поленьев, свист ветра и что-то ещё.
Стук. Ритмичный, глухой удар по дереву. Далеко, но отчётливо. Тук-тук-тук.
— Дятлы ночью не стучат, — прошептал я.
Викторович положил рядом с собой свой охотничий нож:
— Ложитесь ближе к огню. Дежурим по очереди. Тайга смотрит на нас.
Ночь тянулась бесконечно. Казалось, солнце навсегда исчезло и больше не взойдёт. Мы сбились в кучу у костра. Глеб прижимал к себе Яну, накрыв её своим дорогим пальто. Денис дрожал рядом со мной.
Спина леденела так, что я переставал её чувствовать. Приходилось постоянно вертеться. Греешь лицо — мёрзнет спина, и наоборот.
Викторович не спал. Он сидел, положив ружьё на колени, и вглядывался в тёмную чащу. Я тоже не мог сомкнуть глаз. Страх вытеснил все остальные чувства, заполнил собой всё.
Около трёх ночи Игорь, второй пилот, начал бредить. Сначала это было тихое бормотание, потом он застонал громче. В ночной тишине леса эти звуки казались оглушительными.
— Сделайте что-нибудь, — прошептал Глеб. — Он же хищников на себя нагонит.
— У него жар, — буркнул Викторович, подходя к раненому. — Организм сдаёт.
Я подошёл тоже. Лицо Игоря было белым, как мел. Он метался, хватая ртом воздух.
— Они здесь, — вдруг чётко и ясно произнёс он, хватая Викторовича за руку. — Не в небе, а в корнях. Глаза.
— Тихо, Игорь, тихо.
Викторович пытался напоить его растопленным снегом. Пилот вдруг выгнулся в неестественной судороге, судорожно вздохнул и затих. Его взгляд застыл, уставившись в кроны деревьев.
В лагере повисла тяжёлая, гнетущая тишина.
— Он… Всё? — дрожащим голосом спросила Света.
Викторович молча закрыл ему глаза.
— Всё, отмучился. Теперь нас осталось шестеро.
---
Остаток ночи прошёл как в лихорадочном бреду. Мне снилось, что я еду в метро, но вагон пуст, а за окнами — лишь чёрный, безжизненный лес. Утро не принесло облегчения, лишь новый страх.
При дневном свете место крушения выглядело удручающе. Искореженный металл, снег, почерневший от гари. Но меня напугало другое.
Я отошёл от лагеря и замер. На стволах огромных лиственниц, окружавших нашу поляну, были вырезаны знаки. Глубокие, свежие зарубки. Это были не туристские метки. Это были странные, угловатые символы. Они опоясывали место падения сплошным кольцом.
— Викторович, — позвал я. Гид подошёл, хрустя снегом. Посмотрел на зарубку, и его лицо стало мрачным.
— Это что, лесники? — с надеждой спросил подошедший Денис.
— Не было тут лесников, — тихо сказал Викторович. — Это затеси, старинные. Но кто-то обновил их совсем недавно.
— Что это значит? — спросил я.
— Значит, мы упали на чью-то территорию. И хозяевам мы тут не рады.
В этот момент Глеб, обыскивавший обломки в поисках еды, закричал.
— Эй! Еды нет! Все консервы превратились в месиво, всё в масле и грязи. Только пара шоколадок и вода.
Мы переглянулись. Шесть человек. Кольцо странных знаков вокруг. И никакой еды.
— Нужно уходить, — сказал я. Прямо сейчас. — Куда? — воскликнула Яна. — Мы же не знаем дороги.
— А оставаться здесь нельзя. — Я кивнул на знак на дереве. — Кто бы это ни был, я не хочу с ним встречаться.
Викторович проверил патроны:
— Кирилл прав. Собираем всё, что можно унести. Идём на юг, по солнцу. Там должна быть река.
Мы ещё не знали тогда, что река — это ловушка. И что те, кто оставил эти знаки, уже идут по нашему следу.
Уходить от вертолёта было тяжело морально. Я понял это спустя час, когда мы выбились из сил, пробираясь по глубокому снегу. Тайга не прощает слабости. Мы двигались цепочкой. Впереди шёл Викторович, пробивая тропу, за ним я, потом остальные. Идти без лыж было невыносимо тяжело.
— Я больше не могу, — заплакала Яна, падая в сугроб. — Я ног не чувствую.
— Вставай, замёрзнешь! — крикнул Глеб, пытаясь её поднять.
Мы шли на юг уже четыре часа. Лес вокруг изменился. Ели стали выше, а подлесок почти исчез. Мы вышли в странную зону, где деревья стояли редко, словно колонны в гигантском храме.
— Стоять! — Викторович поднял руку.
Мы замерли. Гид смотрел на небольшую поляну впереди. Посреди снега стоял столб — почерневшее от времени бревно, на верхушке которого был насажен огромный лосиный череп с раскидистыми рогами. Столб был обмотан старыми, истлевшими лоскутами ткани, а в трещины дерева были набиты мелкие кости.
— Что это? — прошептал Денис. Мы подошли ближе, хотя внутренний голос кричал: «Беги!»
От столба веяло чем-то древним и недобрым.
— Это ангон! — тихо сказал Викторович. — Место силы. Или предупреждения.
— Я подошёл вплотную. Ветер шевелил грязные ленты. На одной из веток висело что-то блестящее. Очки!
Обычные солнцезащитные очки, старые, с треснувшей линзой.
— Откуда здесь очки? — спросила Света.
— Здесь были туристы?
— Были, — мрачно ответил я, глядя на снег у основания идола.
Ветер сдул верхний наст, и под ним обнажился ботинок. Трекинговый, дорогой ботинок. Он лежал так, словно его хозяин просто испарился, оставив обувь. Но шнурки были туго затянуты. Свете стало дурно. Она отвернулась, закрыв рот рукой.
— Это не местные! — голос Викторовича дрогнул. — Местные духов чтят, а это… Это издевательство! Кто-то собирает трофеи! — Он медленно обошёл столб. На лобной кости лося был выжжен тот же символ, что мы видели на деревьях утром.
— Мы идём не к людям, — сказал я, чувствуя, как холодный ужас заползает внутрь. — Этот столб — граница. Мы вошли в чей-то периметр.
— Назад? — с надеждой спросил Глеб. — К вертолёту?
— Нет, — ответил я. — Идём дальше. Но теперь смотрим в оба. Здесь кто-то охотится.
Мы двинулись мимо идола, стараясь не смотреть на пустые глазницы черепа. Но мне казалось, что они провожают нас взглядом.
---
Голод — это зверь, который живёт внутри и медленно сводит с ума. К вечеру второго дня мы едва переставляли ноги. Когда Викторович скомандовал привал у замёрзшего ручья, все просто рухнули в снег.
— Надо поесть! — глухо сказал Глеб. Он выглядел жалко, лицо осунулось.
— У нас ничего нет, — отозвалась Света.
— Тихо! — вдруг резко шикнул Викторович.
Он медленно поднял ружьё. Выстрел прозвучал оглушительно громко. Викторович вернулся из кустов, держа за уши тощего зайца.
— Костер, живо!
Мы варили зайца в помятой кастрюле. Запаха почти не было, но у всех от предвкушения кружилась голова. В глазах людей появилось что-то пугающее, звериное.
Когда пришло время делить, напряжение достигло предела.
— Мне нужно больше! — вдруг заявил Глеб, протягивая свою кружку. — Я самый крупный. Я трачу больше калорий.
— Все получат поровну, — твёрдо сказал Викторович, разливая бульон. Мяса там были лишь крошки.
Глеб дёрнулся, но промолчал. Мы пили горячую воду, обжигая губы. Желудок сжимался в спазме, требуя ещё.
Ночью я проснулся от странного хруста. Костер почти догорел. В полумраке я увидел Дениса. Он сидел у остывшего котелка и грыз заячьи кости. Те самые, что мы выбросили. Он грыз их с остервенением, не боясь сломать зубы, лишь бы добыть хоть каплю питательного мозга.
Я хотел окликнуть его, но промолчал. В его сгорбленной спине было столько отчаяния, что мне стало не по себе. Мы теряли человеческий облик быстрее, чем я мог предположить.
— Спи, Киря, — раздался тихий шепот Викторовича. — Завтра будет день тяжелее.
— Я закрыл глаза, но перед мысленным взором стоял тот идол. Мне казалось, что мы идём прямиком в ловушку.
Утро началось со ссоры. Мы собирались выдвигаться, но Яна отказалась вставать.
— Я не пойду, — тихо сказала она. — У меня нет сил.
— Яна, надо. Глеб потянул её за руку.
— Мы остаёмся, — вдруг заявил он, глядя на нас воспалённым взглядом. — Идти дальше — самоубийство.
Викторович подошёл к ним:
— Оставаться — верная смерть. Здесь еды нет. Нас не видно с воздуха в этом распадке. Нужно выйти к реке.
— Вы ведёте нас на гибель, — закричал Глеб. — Мы прошли два дня, и стало только хуже. Там, у вертолёта, нас хотя бы будут искать.
Группа замерла.
— Я тоже остаюсь, — неожиданно сказал Денис. — Я не выдержу ещё один переход. Лучше ждать помощи здесь.
Нас разделила невидимая стена. С одной стороны — я, Викторович и питерские ребята, Марк со Светой. С другой — Глеб, Яна и Денис.
— Это ошибка, — сказал я. — Разделяться нельзя. Вы же видели знаки. Мы здесь не одни.
— Тем более, — огрызнулся Глеб. — Идти к этим неизвестным? Нет уж. Мы разведём сигнальный костёр и будем ждать.
— Спорить было бесполезно. Страх парализовал их волю.
Мы разделили скудные припасы. Глеб требовал ружьё, но Викторович отказал. Им оставили топорик и часть фальшфейеров.
— Если найдём помощь, вернёмся за вами, — пообещал Марк.
Когда мы уходили, я обернулся. Трое фигурок сидели у догорающего костра посреди бескрайней тайги. Они казались такими маленькими и беззащитными.
— Не оглядывайся, — сказал Викторович. — Они свой выбор сделали.
Мы снова углубились в чащу. Но теперь тишина давила вдвое сильнее. Нас стало трое.
Мозг начал сдавать раньше тела. К обеду третьего дня реальность поплыла. Мы шли по бесконечному белому коридору. Деревья мелькали, сливаясь в сплошную серую полосу. Сзади споткнулась Света. Она не упала, просто опустилась на колени.
— Я слышу музыку, — прошептала она, слабо улыбаясь. — Оркестр.
Марк, её муж, попытался её поднять:
— Светка, вставай, нет там музыки, это ветер.
— Нет, скрипка. — Она закрыла глаза.
Викторович потрогал её лоб:
— Жар, — коротко сказал он. — Истощение.
Мы сделали привал. Света бредила. Ей казалось, что она дома, в тепле.
Я сидел, прислонившись к кедру, и смотрел в лес. И тут я увидел его. Среди деревьев мелькнула тень. Не звериная. Человеческий силуэт. Он стоял и наблюдал.
— Вы видите? — прохрипел я. — Там кто-то есть.
— Викторович резко обернулся, вскидывая ружьё.
— Где? — Вон там, у берёзы.
— Но там уже никого не было. Только качнулась ветка, сбрасывая снег.
— Показалось, Киря, — сказал гид. — Усталость. Глаза обманывают.
— Но я знал, что это не галлюцинация. Чувство, что за нами наблюдают, стало невыносимым. Лес был полон чужих глаз.
— Подъём! — скомандовал гид. — Нельзя сидеть. Тащим Свету по очереди.
Мы подняли её и побрели дальше. Я шёл последним и постоянно оборачивался. Кто-то шёл за нами по пятам, прячась за стволами.
Проснулся я от пугающей, мёртвой тишины. Рядом сидел Марк. Он раскачивался и смотрел в пустоту.
— Где Света? — спросил я.
Марк медленно повернулся. В его глазах был чистый, немой ужас:
— Она ушла, — сказал он. — Ей стало жарко.
Викторович вскочил.:
— Куда? Давно?
Мы подорвались. Луч фонаря выхватил цепочку следов, уходящую в темноту. Это были следы босых ног. Света ушла без обуви.
— Парадоксальное раздевание, — выдохнул Викторович. — Последняя стадия переохлаждения. Мозг даёт ложный сигнал о жаре.
Мы побежали по следу. Он вёл в густой ельник. Мы выскочили на небольшую прогалину, и я замер. Света была там. Она не двигалась. Она попала в браконьерскую ловушку — петлю, подвешенную на дереве. Веревка перехватила её за ногу. И механизм сработал, подняв её над землёй.
Она висела вниз головой, как сломанная кукла. Руки безвольно свисали.
— Нет! Нет! — Марк бросился к ней, упав на колени в снег.
Викторович посветил фонарём. Света не дышала.
— Слишком поздно, — глухо сказал он.
Пока мы снимали тело, я заметил деталь, от которой кровь застыла в жилах. Снег вокруг дерева был утоптан. Свежие следы тяжёлых сапог. Кто-то проверял ловушку. Кто-то был здесь совсем недавно. Викторович осветил ствол дерева.
Там на коре ножом было вырезано одно слово. «Добро пожаловать».
— Нас здесь ждали! — прошептал гид. — Это не случайность.
Лес забрал первую жертву. Мы пытались увести Марка, но он не отходил от тела жены.
— Марк, надо уходить! — настаивал Викторович. — Здесь опасно.
И тут ветер принёс запах. Тяжёлый, звериный, затхлый. Из темноты, ломая сучья, вышла огромная тень. Медведь-шатун. Зверь был истощён, шерсть висела клочьями. Глаза горели безумием голода. Он не впал в спячку и теперь искал любую пищу. Он увидел нас.
— Назад, медленно! — скомандовал Викторович, поднимая ружьё. Но Марк, обезумев от горя, схватил топор и бросился на зверя.
— Не смей! — закричал он.
— Нет! — крикнул я.
Медведь просто отмахнулся лапой. Удар был страшной силы. Марка отбросило в сугроб, и он затих.
Викторович выстрелил. Вспышка озарила лес. Зверь заревел, вставая на дыбы. Пуля попала, но не остановила его.
Я схватил фальшфейер. Дёрнул шнур. Яркое красное пламя ударило в темноту. Медведь отшатнулся, мотая обожжённой мордой.
— Беги! — крикнул гид.
Мы рванули прочь, не разбирая дороги. Сзади слышался яростный рёв. Когда мы, задыхаясь, упали в овраг, Викторович сказал:
— Ты видел его бок?
— Я кивнул.
В боку медведя торчал обломок арбалетной стрелы.
— Его гнали на нас! — сказал гид. — Кто-то использовал зверя как оружие.
Где-то вдалеке раздался сухой, резкий звук винтовочного выстрела. И рёв стих.
— Добили, — понял я.
Охотники рядом. Тот выстрел изменил всё. Теперь мы точно знали — мы дичь.
— Слышишь? — спросил Викторович. Вдалеке нарастало жужжание моторов. Снегоходы. — Они идут за нами! — сказал гид. Он едва стоял на ногах, держась за сердце.
— Кирилл, слушай. Впереди река. За ней — старая метеостанция.Там должен быть аварийный маяк.
— Мы пойдём вместе, — сказал я.
— Я не дойду, — Викторович покачал головой. — Я их задержу. У меня остался один патрон.
Гул снегоходов приближался. Между деревьями замелькали лучи прожекторов.
— Беги! — крикнул Викторович. И, развернувшись, пошёл навстречу звуку моторов. Я побежал.
Сзади раздался выстрел из ружья. Затем короткая, сухая очередь из автомата. Наступила тишина. Я понял, что остался один. Я ломился через кусты. Ветки били по лицу. Впереди показался просвет. Река. Широкая белая полоса.
Я выскочил на лёд. Сзади из леса вырвался снегоход. Яркий свет фары ударил мне в спину.
— Стоять! — донёсся крик.
Я бежал по льду. Скользил. Падал. До спасительного берега оставалось метров сто. Снегоход ревел совсем близко. Вдруг раздался оглушительный треск. Снегоход, набрав скорость, влетел на тонкий лёд у полыньи. Тяжёлая машина проломила наст и ушла под воду. Водитель не успел выпрыгнуть.
Тёмная вода сомкнулась над ним. Я выполз на берег, не чувствуя ног от усталости. Второй снегоход где-то в лесу развернулся и уехал. Они потеряли одного и решили не рисковать.
Я полз вверх по склону к тёмному зданию метеостанции. Дверь висела на одной петле. Внутри было так же холодно, как и снаружи. Нашёл комнату радиста. На столе стоял большой оранжевый прибор — аварийный буй.
Дрожащими пальцами я сбил с него лёд, щёлкнул тумблером.
— Работай! — Я ударил по корпусу кулаком. — Работай же! — И вдруг раздался тонкий, прерывистый писк. Загорелся зелёный огонёк. Сигнал пошёл. Я сполз по стене на пол.
Сил больше не было. Я закрыл глаза и увидел лица тех, кто остался в тайге: Света, Марк, Глеб, Яна, Денис, Викторович.
— Я дошёл, — прошептал я в пустоту. Сквозь разбитую крышу я видел, как сереет небо.
Рассвет. И тут я услышал звук. Рокот лопастей.
— Вертолёт! — Он завис над станцией, освещая развалины мощным прожектором. — Спасатели! — Меня найдут. Я вернусь в город.
Но, глядя на чёрную полосу леса на горизонте, я понял. Часть меня навсегда останется здесь. Тот беззаботный парень, который прилетел сюда неделю назад, умер.
Я выжил, но тайга теперь будет жить внутри меня. Вертолет пошёл на посадку. Я закрыл глаза под ритмичный писк маяка