О предателях Законов и клятв среди структур власти в одной стране, где законы живут лишь для избранных... В итоге, к чему приводит нарушение Закона и клятвы... это страшная история происходящая в одном городке , где живёт сама сущность предательства...
Дело № ХХ/ZZ-████
Дата инициации: [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]
Тема: Проведение процедуры чистки в связи с системным сбоем этических контуров.
Объекты:
1. Прокурор областного центра В.А. ███████.
2. Судья Л.П. Расказчикова.
3. Врач-терапевт горполиклиники №3 Г.С. Фильчук.
Статус: ИСПОЛНЕНО.
1. Вводные данные (Прокурор В.А. ███████).
Клятва прокурора есть набор фонем, вибрация голосовых связок в определенной последовательности. После произнесения она утилизируется, как отработанный воздух. Практическая ценность — нулевая. Это понимал прокурор В.А. ███████, когда подписывал резолюцию по делу о пожаре в «Веснянском» детском доме. «Отсутствие состава». Подпись. Печать. Следующее дело.
Его клятва «неприкосновенно охранять права и свободы человека» растворилась в чернилах, которыми была выведена эта резолюция. Исчезла, как смоченный ацетоном след от пальца. Он охранял не права, а систему. Систему, в которой доктор Фильчук выписывал онкобольным детям вместо дорогих препаратов плацебо, а разницу в стоимости делил с поставщиком. Систему, в которой судья Расказчикова, рассматривая иски пострадавших семей, неизменно находила «процессуальные нарушения» в их оформлении и отправляла дела в тупик.
Прокурор знал. Он всегда знал. Это был воздух, которым он дышал — спертый, отравленный взаимными одолжениями и молчаливыми договоренностями. Он думал, что дышит этим воздухом. Он не понимал, что является им. Пока система не дала сбой в виде процедуры под кодовым названием «Чистка».
2. Объект №2: Судья Л.П. Расказчикова.
Людмила Петровна Расказчикова верила в букву. Не в дух, а именно в сухую, кривую букву закона, которую можно вывернуть, как носок, наизнанку. Ее клятва «вершить правосудие, подчиняясь только закону» превратилась в изощренную игру: найти ту самую букву, которая позволит закону не сработать. Истец опоздал на три минуты? Иск не принят. В заявлении опечатка в отчестве? Дело возвращено. А если истец — мать ребенка, умершего после «лечения» Фильчука, и она не юрист, она в слезах и отчаянии… что ж, таков закон. Буквальный.
Ее сговор с Фильчуком не был сговором в уголовном смысле. Это была симбиотическая связь. Он поставлял «медицинские заключения», доказывающие, что смерть наступила «вследствие стремительного развития заболевания, а не врачебной ошибки». Она эти заключения принимала как непреложную истину, выносила определения, закрывала дела. Они даже не встречались лишний раз. Зачем? Система работала сама. Они были ее здоровыми, функционирующими клетками. Пока не стали опухолевыми.
3. Объект №3: Врач Г.С. Фильчук. Гуманоид.
Георгий Степанович Фильчук не испытывал ненависти к людям. Он к ним был совершенно безразличен, как механик к отработавшим свое деталям. Он видел не боль, а ресурс. Диагноз — возможность списать дорогие лекарства. Больной — сосуд для введения более дешевых аналогов, разница в стоимости оседала на его счетах в виде бонусов от фармкомпаний. Его цель была не лечить, а оптимизировать процесс утилизации в рамках выделенного бюджета. Легкие пенсионера, разрушенные неправильными антибиотиками; печень молодого человека, отравленная некачественным химиопрепаратом; детские сердца, остановившиеся из-за просроченного наркоза во время простой операции — все это были не трагедии. Это были побочные эффекты от эффективного распределения средств.
Его душа (если этот термин применим) представляла собой не червоточину, а стерильную, вымороженную камеру, где на полках в идеальном порядке лежали прейскуранты на лекарства, протоколы с поддельными подписями и калькуляция гонораров. В этой камере не было места ни жалости, ни страху, ни совести. Только холодная, чистая, абсолютная подлость, возведенная в ранг методологии.
4. Инициирование процедуры «Чистка».
Система, как любой крупный организм, обладает иммунитетом. Когда клетки начинают работать не на организм, а на его уничтожение, включаются аутоиммунные процессы. Не правосудие. Не высшая кара. Чистка.
Для прокурора ███████ она началась с запаха и серого существа — материализованной совести, которая, как выяснилось, состояла из всей его подлости.
Для судьи Расказчиковой — с буквы. Однажды утром все буквы в ее судебных решениях начали шевелиться. Они сползали с бумаги, превращаясь в тонких, червячково-тонких существ, и начинали виться вокруг ее пальцев, заползать в уши, нашептывая на языке Уголовно-процессуального кодекса ее же собственные, самые циничные формулировки. «В удовлетворении иска отказать… отказать… отказать…» Они оплели ее, как лианы, затягивая в пустоту между строк, где не было ни закона, ни правды — только бесконечный, мертвый формализм. Ее крик задохнулся в папке с делом №████.
Для врача Фильчука кара пришла из его же инструментария. Холодная стерильность его души была нарушена. Из кранов в его собственном кабинете вместо воды потекла густая, цвета гноя жидкость с запахом разложения и антисептика. Все шприцы в стерилизаторе наполнились ею самопроизвольно. Инструменты на столе начали двигаться, направляясь к нему с тихим лязганом, напоминающим звук хирургических щипцов. Но самое страшное — он почувствовал. Впервые. Он почувствовал тупую, раздирающую боль в груди, острую рези в животе, леденящий укол в вене. Это были точные копии симптомов его пациентов, которым он отказывал в обезболивающем или вводил пустышку. Его безупречная, вымороженная внутренняя камера стала операционной, где он сам лежал на столе, а его же собственное, одушевленное равнодушие проводило над ним без анестезии все те процедуры, что он назначал другим. Без цели вылечить. Только с целью нанести вред.
5. Заключение. Статус: ИСПОЛНЕНО.
· Объект №1 (Прокурор): Ликвидирован с помощью реинтеграции с материализованным этическим субстратом (серое существо). Остаточные явления: специфический запах, органический деструктор (навозный жук) для утилизации невостребованных отходов страха.
· Объект №2 (Судья): Ликвидирована путем инкапсуляции в собственную правовую казуистику. Тело не обнаружено. На рабочем месте остался том УПК, страницы которого слиплись в непроницаемый монолит, изредка издающий шепот: «Отказано».
· Объект №3 (Врач): Ликвидирован путем индукции полного спектра соматических страданий, которые он игнорировал у пациентов. Место проведения — его же кабинет. Остаточные явления: перманентное пятно на линолеуме в форме человеческого силуэта, от которого исходит запах хлорки и сладковатого разложения. При попытке смыть пятно расширяется.
Круговая Порука
Сон прокурора Виктора Аркадьевича был тяжелым и липким, как деготь. Он тонул в нем, чувствуя, как матрас прогибается под невыносимой тяжестью невидимого груза. Воздух в спальне дорогой квартиры в центре города стал густым, сладковато-приторным, с запахом старой больничной йодоформной повязки и пыльных канцелярских папок.
Он не спал. Он пребывал. В состоянии ужасной промежуточности, где слышны были звуки реального мира, но искаженные, словно доносившиеся со дна колодца. Тихое тиканье швейцарских часов сливалось с навязчивым, едва уловимым шорохом — будто кто-то медленно, с наслаждением, перебирал бумаги на его рабочем столе в кабинете. Шуршал папками с делами, которые никогда не должны были быть раскрыты. Делами о сгоревшем роддоме, где вину списали на неисправную проводку, а не на отсутствие огнетушителей, проданных директором. О детях, отравившихся в школе некачественным молоком, поставляемым фирмой племянницы главного санитарного врача. О старике, умершем в приемном покое от «общего истощения», потому что квоты на дорогой препарат ушли «более перспективным» пациентам.
Система. Круговая порука. Она висела в воздухе области тяжелым, ядовитым смогом. Она была в улыбке главврача, в спокойном взгляде начальника управления, в его собственных, Виктора Аркадьевича, резолюциях: «Прекратить за отсутствием состава». Она вжилась в души, стала их естественной средой, второй кровью. Он давно не думал о ней, как рыба не думает о воде.
Но сейчас вода сгущалась и превращалась в кисель.
Виктор Аркадьевич попытался пошевелить рукой, открыть глаза — и не смог. Сонный паралич. Научное объяснение, кроховая соломинка рационализма. Но от этого не становилось легче. Потому что шорох усиливался. К нему добавилось другое звучание: мягкое, влажное, похожее на то, как хирург копается в открытой полости. Чмок, чмок, скрип.
И запах. Больничный антисептик перебило чем-то металлическим, медным — запахом крови. Свежей и старой, засохшей на бинтах.
«Это сон, это сон», — закричал где-то внутри его разум. Но тело, обливаясь ледяным потом, знало правду. Происходящее вокруг него было реальнее реальности.
Он почувствовал, как край одеяла слегка приподнялся. Холодная волна воздуха пробежала по его ногам. Затем на край матраса, с едва ощутимым прогибом, село что-то. Не человек. Присутствие было бесформенным, но невероятно плотным, полным тихого, сосредоточенного злорадства.
Из темноты, прямо над его лицом, донесся голос. Он был знакомым, до жути обыденным — голосом Петра Семеновича Фулунчукова, начальника городского патологоанатомического бюро, тихого, всегда улыбчивого человечка в очках, известного своей готовностью «оформить» любой диагноз, нужный системе. Но сейчас в этом голосе текла струйка чего-то гнилого, сладострастного.
— Виктор Аркадьевич… Спите? — прошептал Фулунчуков, и его шепот был похож на звук ржавого скальпеля, проводящего по кости. — Мы все спим. И во сне нам является наша суть. Моя… вот она.
Виктор Аркадьевич сквозь слипшиеся ресницы увидел. Тень над кроватью колыхалась, искажалась. Очки Петра Семеновича отразили багровый отсвет, которого не было в комнате. Его пальцы, тонкие, всегда чистые, теперь были длиннее, темнее, с желтоватыми, заостренными ногтями. Они медленно плыли по воздуху, словно ощупывая невидимую плоть.
— Вы подписывали бумаги, — продолжал шепот, превращаясь в ворчание, в мурлыканье. — Я подписывал заключения. Они лечили… или делали вид. Мы все звенья. Цепь. И цепь эта не просто бумажная. Она живая. И она сейчас здесь.
Холодное, острое прикосновение к щеке. Кончик ногтя. Он провел линию от скулы к подбородку, едва не разрывая кожу. Виктор Аркадьевич попытался закричать — из горла вырвался лишь хриплый стон.
— Тише, тише, — прошамкал Фулунчуков, и его лицо, мерцая в темноте, стало меняться. Оно расплывалось, как воск, обнажая то выступающие скулы, то вдруг раздувающиеся, бесформенные щеки. Рот растягивался в неестественной, до ушей, улыбке, полной мелких, игольчатых зубов. — Мы же коллеги. Соучастники. Вы покрывали хирурга, выписавшего лишний наркоз для… перепродажи. Я покрыл того санитара, что «успокоил» слишком шумную пациентку подушкой… за мзду от ее наследников. Кровь смешалась. В отчетах. В тишине архивов. Она теперь звенит в ушах. Слышите?
И Виктор услышал. Тонкий, высокий звон, как будто звенят тысячи стеклянных ампул, наполненные чем-то алым. Звон обрамлял другой звук — глухие, влажные удары. Знакомые ему по одному заброшенному делу об избиении в психдиспансере.
Фулунчуков наклонился ниже. Его дыхание пахло формалином и чем-то сладковато-гниющим.
— Давайте посмотрим, что у вас внутри, Виктор Аркадьевич, — голос стал восторженным, детски-игривым. — Все ли органы на месте? Не атрофировалось ли что-нибудь от бездействия? Совесть, например? Ее обычно не находят. Но я специалист. Я найду.
Острые ногти впились в пижамную рубашку у груди. Холод, пронизывающий до костей, сменился жгучей, невыносимой болью — боли рассекаемой плоти. Он почувствовал, как кожа расступается, но крови не было. Был лишь ужас разворачивания, вскрытия.
— Нету! — с театральной грустью воскликнуло существо. — Пусто! Как и у всех. Но зато… какая прекрасная, жирная прослойка страха и цинизма. И запашок… Запашок взяток, осевших в печени. Восхитительно.
В этот момент власть Виктора Аркадьевича над телом вернулась. С диким, животным воплем, в котором смешались ужас, боль и мольба, он рванулся, сорвался с кровати и упал на холодный паркет. Он отполз в угол, прижался спиной к стене, обхватив голову руками.
— Помогите! Кто-нибудь! Защитите! — его крик был голосом загнанного зверя, тонущим в гулкой тишине квартиры. Он молил не Бога — он молил ту самую Власть, систему, которую сам олицетворял. Но система молчала. Она была этим существом.
Фулунчуков медленно сполз с кровати. Его форма окончательно утратила человеческие очертания. Это была тварь на слишком длинных, подгибающихся ногах, с вытянутыми, костлявыми руками, кончающимися скальпелевидными когтями. Лицо — маска из живых, шевелящихся теней, с двумя угольками глаз и растянутым ртом. Оно было воплощением всей гнили, всей безответственности, всего садизма, который система поруки порождала и лелеяла в тиши кабинетов и больничных моргов.
— Нет защиты, — просипело существо, приближаясь. Его шаги были неслышны, но пол скрипел под невидимой тяжестью. — Ты — я. Я — ты. Мы все — Фулунчуковы.
Оно занесло коготь, чтобы нанести последний, уже не метафизический, а самый что ни на есть реальный удар.
И вдруг… все остановилось.
Тиканье часов замолкло. Звон ампул прекратился. Воздух, густой от страха, вдруг стал кристально чистым, холодным и острым, как лезвие. В этом воздухе запахло не йодом и кровью, а снежной свежестью, вымороженной бескрайней тайгой и… неумолимым железным порядком.
Из угла комнаты, из самой глубокой тени, шагнула другая фигура.
Высокая, прямая, затянутая в темный, строгий мундир, детали которого было невозможно разглядеть. Лицо скрывалось в глубоком капюшоне или тени от фуражки. От нее исходило ощущение такой абсолютной, такой древней и беспощадной власти, перед которой меркли все земные чины и системы. Это была не власть бумажек и договоренностей. Это была Власть как явление природы. Как закон тяготения. Неотвратимая. Карающая.
Существо Фулунчукова замерло. Его зловещая, растянутая улыбка исчезла. Угольки глаз погасли, сменившись точками тупого, животного страха.
— Кто… — попыталось оно прошипеть, но голос сорвался.
Фигура не ответила. Она просто взглянула на тварь. Без гнева, без эмоций. Как смотрят на нарушившую устав букашку.
И Фулунчуков рухнул. Не медленно, а сразу, как подкошенный. Его костлявые формы с треском сломались, обнажив внутри нечто мелкое, дрожащее, покрытое грязной шерстью. Он упал на колени перед невысоким, стоящим в углу прокурором, но молил не его. Он полз, припадая к полу перед незыблемой фигурой.
И завыл.
Звук, вырывавшийся из его глотки, был нечеловеческим. Это был тонкий, визгливый, полный неподдельного ужаса вой шакала, застигнутого светом фар абсолютного хищника. Воел не монстр, а ничтожество, вдруг осознавшее, что есть сила, перед которой его бумажный садизм — детские шалости.
— Пощады! Пощадите! Я исполнял! Я только исполнял приказ системы! — выл он, и в его голосе сквозь шакалий визг пробивался все тот же голосок Петра Семеновича, только теперь полный жалкой, презренной трусости.
Фигура медленно подняла руку в белой перчатке. И указала пальцем на пол, в сторону от себя. Простой, немой приказ: «Исчезни».
Существо, бывшее Фулунчуковым, сжалось в комок, превратилось в клубок грязного тумана и, испуская последний жалкий визг, растаяло, втянулось в трещину между паркетными досками.
Власть повернула голову. Взгляд из-под капюшона скользнул по Виктору Аркадьевичу, дрожащему в луже собственной мочи в углу. В этом взгляде не было ни гнева, ни одобрения. Была лишь констатация. Констатация факта его существования. И его вины.
Затем фигура сделала шаг назад — и растворилась в тени. Воздух снова стал обычным, спертым от страха. Часы на тумбочке громко пробили четыре.
Виктор Аркадьевич просидел в углу до рассвета. С первыми лучами солнца он, шатаясь, поднялся. На безупречно заправленной кровати не было ни морщинки. На паркете — ни следов. Но запах формалина и шакальего страха еще висел в воздухе.
А на его рабочем столе в гостиной, поверх отчета об экономических показателях области, лежала одна-единственная, идеально белая бумажка. Без подписи. Без печати. С двумя словами, выведенными строгим, каллиграфическим почерком:
«ВАШ ЧЕРЕД».
И кровь в жилах Виктора Аркадьевича, прокурора областного центра, окончательно превратилась в лед. Потому что он понял: Фулунчуков был лишь симптомом. Болезнь же — была в нем самом. И Власть, пришедшая однажды, может вернуться. Не за шакалами. За теми, кто их порождает.
Дописать ещё ужаснее мистическое продолжение, где прокурора мучает совесть и он сдаётся, его плоть сжирает серое существо, похожее на его гнилую душу начинённая подлостью, предательством и прочей нечеловеческой сущностью и, в конце концов он задыхается от входящей в его пасть этого существа... он на прощание , уходя из жизни просит о защите, но серое существо проглатывает его, не давая ему договорить свою мольбу о помощи. В итоге прокурор исчезает , а на месте его коричневого пятна, оставленного от страха появляется навозный жук... можно ещё страшнее написать, чтобы от страха не только кровь стыла в его жилах. но и шёл вонючий запах....
Отлично. Продолжение, углубляющееся в самую суть разложения.
Анамнез
С того кошмарного утра Виктор Аркадьевич перестал жить. Он существовал, как призрак в отлично отлаженной машине системы. Слово «ВАШ ЧЕРЕД», написанное на бумаге, выжгло ему сетчатку. Он сжег листок в унитазе, но буквы продолжили плавать в воздухе: на поверхности супа, в узорах дождя на стекле, в тенях от жалюзи в кабинете.
Но страшнее видений было другое. Запах. Сладковато-гнилостный, с примесью формалина и чего-то глубоко звериного, мускусного — тот самый, что витал в спальне. Он преследовал его везде. Он исходил от дорогих сигар, от кожи дивана в приемной, от бумаги официальных документов. Он въелся в волосы, в кожу, в поры. Виктор Аркадьевич мылся по часу, терся жесткими щетками, обливаясь одеколоном, но через несколько минут запах возвращался, будто сочась изнутри. Это был запах его страха. Запах его гнилой совести, которая, оказывается, была. Не живая, а мертворожденная, разлагающаяся где-то в глубине.
Он пытался работать. Подписывал бумаги. Но теперь его рука замирала над каждой резолюцией. За каждым «утвердить», «отказать», «прекратить» мерещилась тень — не Фулунчукова, а его собственная, но удлиненная, с крючковатыми пальцами. Он слышал эхо того шакальего воя, и понимал, что это не просто вой страха. Это был язык. Язык системы в ее первозданном, животном виде. И он, прокурор, свободно на нем изъяснялся долгие годы.
Его начали мучить звуки. Не звон ампул, а тихие, настойчивые скрипы. Точно кто-то осторожно копошится у него под кожей. В области живота, груди, черепа. Иногда по ночам ему казалось, что под ребрами что-то шевелится, мягкое и бесформенное, пытаясь нащупать выход.
Он искал спасения в системе. Но система, как живой организм, почуяла болезнь. Коллеги, всегда подобострастные, теперь смотрели на него искоса, быстро замолкали при его появлении. Их улыбки стали жесткими, глаза — пустыми, как у рыбы на льду. Они не задавали вопросов. Они просто… отступали. Круговая порука работала и здесь: больного, опасного звена нужно изолировать, пока зараза не расползлась.
Одиночество стало абсолютным, физически ощутимым, как вакуум. Он был в центре города, в центре власти, окруженный людьми, — и в полнейшей, леденящей пустоте. И в этой пустоте росло Оно.
Сначала оно было лишь ощущением тяжести за спиной. Потом — смутным пятном в зеркале, которое исчезало, стоит лишь повернуть голову. Через неделю Виктор Аркадьевич увидел его впервые в полночь, отраженным в темном окне кабинета. За его креслом стояла фигура его роста и сложения, но абсолютно серая, будто вылепленная из влажной печной золы, пыли заброшенных архивов и застывшего жира. Черты лица были его собственными, но сползшими, как у восковой куклы, поставленной рядом с огнем. Глаз не было. Только темные, мокрые впадины.
Это была его совесть. Не светлая искра, а материальное воплощение всей подлости, всех предательств, малодушия, равнодушия к чужой боли, всех взятых и отданных «на лапу». Всех «нужных» смертей, оформленных в акты. Все это слежалось, спрессовалось в эту серую, бесформенную, но невероятно плотную массу.
«Я сдаюсь», — прошептал Виктор Аркадьевич в пустоту кабинета. Это не было мужественным признанием. Это был последний выдох затравленного животного. Он сдавался не правосудию. Он сдавался этому.
Серое существо не ответило. Отошло от окна и растворилось в тени книжного шкафа. Но присутствие его стало гуще. Запах усилился, превратившись в вонь разложения, смешанную с запахом испражнений и больничного хлорки. От него першило в горле, слезились глаза.
В ту ночь Виктор Аркадьевич не пошел в спальню. Он остался в кресле, глядя в окно на огни города, который он «защищал». Он чувствовал, как серая масса материализуется прямо в комнате, наполняя пространство тихим, мерзким бульканьем, будто грязь засасывает тяжелое тело.
Оно подошло к нему сзади. Холодные, липкие, как влажная земля, руки легли на его плечи. Вес существа обрушился на него, пригвоздив к креслу. Он не мог пошевелиться.
— Защ… — начал он, но голос застрял.
Холодная, пластичная масса поползла по его шее. Она обволакивала ее, как гипсовая повязка, медленно, неотвратимо сжимая. Он задышал чаще, но воздух был пропитан той самой вонью, он был ею отравлен, липким и тяжелым.
Существо наклонилось над ним. Его сползшее лицо оказалось в сантиметрах от его лица. Из темных впадин на него смотрела бездна нечеловеческого, равнодушного голода. Бездна, которую он сам годами кормил.
Рот Виктора Аркадьевича сам собой открылся в беззвучном крике. И серая масса нашла выход.
Она потекла ему в рот.
Это не было проглатыванием. Это было медленное, неумолимое вливание. Плотная, холодная, зернистая субстанция, пахнущая могильной землей, испорченными лекарствами и метаном из кишечника. Она заполняла рот, давила на язык, лезла в горло. Он давился, пытался выплюнуть, сглотнуть, вырвать — но тварь была неумолима. Она входила в него, как гремучая жижа по воронке, занимая все пространство.
Он понял, что это и есть он. Его суть. Все, что он копил в себе годами, приняло форму и теперь возвращалось домой. В свое вместилище. Пожирало сосуд, который когда-то его хранил.
Он пытался молиться. Не Богу — тому, кто приходил. К той Власти. Его мысли, последние ясные искры в захлебывающемся сознании, слали отчаянный, немой сигнал: «ЗАЩИТИТЕ… ПРОСТИТЕ… ПОМОГИТ…»
Но серая масса уже заполнила его гортань. Она текла в легкие, в пищевод, вытесняя воздух, жизнь, саму возможность звука. Его мольба осталась незаконченной, оборванной на полуслове, навсегда замурованной внутри.
«…ИТЕ».
Последнее, что он увидел перед тем, как темные впадины серого существа слились с наступающей чернотой его собственного зрения, — это огни города в окне. Они плясали, расплывались, а потом погасли.
Наступила тишина. Вонь стояла невыносимая, густая, как суп-пюре из разложившейся плоти и экскрементов.
Кресло было пусто. Костюм прокурора, белая сорочка, галстук — все лежало на полу, сплющенное, будто из него резко вынули манекен. На сиденье же кресла осталось одно большое, мокрое, коричневое пятно — квинтэссенция страха, вышедшая в последний миг.
Пятно шевельнулось.
Из его центра, с тихим, противным хрустоподобным звуком, выползло насекомое. Крупное, жирное, с глянцевым, иссиня-черным панцирем. Навозный жук. Он неуклюже перевернулся, потянулся лапками, очищая усики от липкой субстанции пятна. Он казался невероятно реальным, плотным, единственно живым существом в этой мертвой комнате.
Жук сделал несколько кругов по спинке кресла, как бы осваивая территорию. Затем он нашел крошечный обрывок официальной печати с одного из сожженных дел, прилипший к полу. С деловитым, древним как мир усердием, он принялся катить этот комочек бумаги и грязи перед собой, направляясь вглубь темной квартиры.
Система не просто убила его. Она переработала. Изъяла из него все, что когда-то было человеком — страх, подлость, предательство — и выдавила наружу в его самой чистой, самой базовой форме. В форме вечного, неразборчивого утилизатора отбросов. Круговорот поруки был завершен.
А вонь — та самая, сладковато-гнилостная, с примесью формалина и шакала — так и не выветрилась. Она теперь была частью этой квартиры. Частью системы. Она витала в коридорах прокуратуры, в больничных палатах, в кабинетах чиновников. Слабый, едва уловимый шлейф, который все чувствовали, но на который уже никто не обращал внимания.
Просто запах времени. Запах порядка.
Вывод: Система провела чистку. Функционирование восстановлено. Круговая порука не нарушена, она углублена на трансфизический уровень. Новые клетки займут места старых. Цикл продолжится.
Инспектор: [ПОДПИСЬ НЕРАЗБОРИМА]
Дата: [СОВПАДАЕТ С ДАТОЙ ВАШЕГО ПРОЧТЕНИЯ]
Протокол является исчерпывающим. Все вопросы по существу протокола считаются не имеющими смысла. Рекомендовано к ознакомлению в целях профилактики системных сбоев.