- Князь возьмет Софью на содержание! Ваша дочь ни в чем не будет нуждаться, - уверял Феодору Ивановну бравый гусар. - Только представьте: любой ее каприз будет исполнен! Захочет колечко на пальчик - так тут же ювелиры явятся! Попросит шубку соболью - из лучшего меха в три дня пошьют!
Феодора Ивановна одобрительно кивала в такт льстивой речи. Ее Софьюшка и князя достойна - ведь красавицей уродилась. А что Вяземский её не в жены берет - так большой беды в том нет. Всем известно, что князья на балеринах не женятся.
Грациозная Софьюшка Кох словно парила над сценой. Кружились пышные юбки, мелькали изящные ножки.
- Не знаете, кто это? - шептались в партере. - Само очарование!
В тот майский вечер 1835 года публика, занимавшая ложи, тоже не осталась равнодушна. Сам император Николай I не раз и не два останавливал взгляд на юной балерине, проявив излишний интерес.
Любопытство государя было замечено свитой. И вскоре - еще не опустился занавес - директору Императорских театров Александру Михайловичу Гедеонову донесли, что одна из его протеже удостоилась внимания высокопоставленного лица. А значит, во избежание недоразумений, ее нужно подготовить к благосклонности монарха.
Государь Николай Павлович страстно любил балет. Однако жизнь балетных от этого не становилась легче и проще.
Петербургское театральное училище, куда принимали девочек, достигших 8 - 9 лет, славилось суровой муштрой. Кормили до крайности скудно. Воспитанницы в тайне от классных дам покупали вскладчину хлеб и пряники. Особенным успехом пользовались бутерброды с селедкой.
"Собирались в умывальной и прежде всего в умывальнике мыли селедку. Затем переходили в спальню, где и усаживались. Селедку разрезали на куски по числу участников, обливали ее уксусом и маслом, также резали и хлеб по длине [...] А селедку брали с тарелки не вилками, а головными шпильками. …масло сильно отдавало фонарем", - вспоминала Анна Натарова, окончившая балетное отделение Петербургского театрального училища в николаевские времена.
Хореографы и балетмейстеры не испытывали сочувствия к своим юным ученицам, за малейшие провинности осыпая их бранью и награждая тумаками. Впрочем, девочки не жаловались. Все они, с детства привычные к тяготам, стремились приноровиться к непростым условиям. Понимали: лишь карьера обеспечит им будущее.
В "актерки" не отдавали наследниц почтенных семейств. На полное казённое обеспечение поступали лишь те, кому уже не приходилось опасаться за репутацию: незаконнорожденные дочери дворян и купцов, наследницы актерских династий, дети обедневших чиновников.
Родителям оставалось лишь надеяться на то, что малышки проявят талант и упорство. И, даже если не обретут на подмостках славы, то, по крайней мере, сумеют найти достойную партию - состоятельного человека, который предложит руку и сердце, или, хотя бы, достойное содержание, позволяющее жить безбедно и отложить небольшой капитал.
По слухам, сам директор Императорских театров Александр Михайлович Гедеонов нередко содействовал влиятельным особам, положившим глаз на очередную юную прелестницу. И, конечно, не мог отказать государю, если тому приглянулась одна из балерин.
Софья Кох, ученица выпускного класса, танцевавшая скромную партию в балете "Сильфида", поставленном в Александринском театре, притягивала внимание. Редкую красоту, выделявшую Софьюшку в кругу сверстниц, уже успел оценить бравый корнет князь Александр Егорович Вяземский. Он не пропустил ни одного её выступления, осыпал избранницу цветами, и ей уже не раз тайком доставляли небольшие ценные презенты - символ глубоких чувств молодого князя.
Однако не только Вяземский разглядел прелестное личико Софьи. На её беду император Николай, однажды прибывший на "Сильфиду", заметил, как хороша юная балерина.
Софьюшка, которой намекнули, что государь ждёт её благосклонности, вовсе не обрадовалась. Её сердечко было отдано статному красавцу Вяземскому, столь ослепительному в ловко сидящем мундир. Император, стоявший на пороге сорокалетнего юбилея, казался ей почти стариком. Суровым и непреклонным. Она и думать о нём не могла без дрожи!
Князь Александр Егорович, получавший от возлюбленной записочки, не остался холоден к её мольбам. И вскоре к Феодоре Ивановне, матери Софьи, заглянул друг Вяземского, весёлый гусар Васильев. Столковались быстро: госпожа Кох, пленённая рассказами о будущем, которое обеспечит её дочери влюблённый князь, согласилась помочь молодым. Тем более, что в знак серьёзности намерений, Васильев передал ей почти 10 тысяч рублей - немалые средства по тем временам.
Июньским днем 1835 года Федора Ивановна пришла навестить приболевшую дочь, надев под свое платье еще одно и принеся с собой вуаль. Госпожа Кох удачно подгадала время: начинался ужин, воспитанницы и классные дамы были в столовой. Никто не приглядывал за встречей.
Воспользовавшись случаем, мать и дочь не мешкали: и сорока минут не прошло как они проскользнули мимо привратника, вышли на улицу и сели в экипаж, который увез их в неизвестном направлении.
Исчезновение девицы, на которую положил глаз сам государь, недолго оставалось незамеченным. Когда стало понятно, что Софья сбежала, доложили в театральную дирекцию. Несмотря на все попытки, замять скандал оказалось невозможно: Николай I, разглядевший в этом прямое оскорбление, был в гневе, вся столичная полиция рыскала по Петербургу и окрестностям, разыскивая виновных.
В театральных кругах веселились вовсю. Из уст в уста передавались крамольные куплеты, положенные на музыку:
"Мне рассказывал квартальный,
Как из школы театральной
Убежала Кох.
В это время без Кохицы
Все за ужином девицы
Кушали горох".
Испуганный поднятой шумихой, князь Вяземский с тревогой ожидал своей участи. Он никак не ожидал, что дело примет столь опасный оборот. Стремясь замести следы, Александр Егорович нашел способ переправить Софью за пределы России. Обосновавшись в Копенгагене, она поступила в Датский королевский балет.
Однако история побега недолго оставалась загадкой:
"Но все сколько ни гадали,
От прислуг одно узнали
Под конец угроз —
То же, что сказал квартальный,
Кох из школы Театральной
Вяземский увез".
Когда о раскрытии дела было доложено Николаю I, он вынес свой приговор: князя Вяземского и его друга Васильева отправили служить на Кавказ.
Во время южной "ссылки" Александр Егорович не раз вспоминал о досадном приключении, стоившем ему блестящей карьеры. В начале 1840-х годов князь, получивший возможность вернуться в Петербург, оставил службу. Пережитое заставило его взяться за ум: он женился, обзавёлся сыном. Приумножая своё и без того немалое состояние, Вяземский строил доходные дома, где сдавались квартиры, приносившие ему хорошую прибыль. Прожив долгую и насыщенную жизнь, Александр Егорович ушел на восьмом десятке лет в середине 1880-х годов.
Софья Кох, наивно доверившаяся клятвам своего обожателя, вернулась в Россию в 1841 году, когда по случаю женитьбы цесаревича Александра Николаевича была объявлена амнистия "многим не столь тяжким преступникам". Она была принята в императорскую труппу, однако успеха на сцене не добилась. В феврале 1843 года Софья подала прошение об увольнении, после этого её следы окончательно затерялись.