Когда-то я думала, что мой папа будет жить долго, я буду жить в другом городе и стану иногда приезжать в гости... Он будет дедушкой, каким был его папа, седым, морщинистым ворчуном. Он всегда был вспыльчивым, как дед, заводился, как мне казалось, из-за любой мелочи; как-то я встретила его на улице рядом с домом и поразилась тому, как он изменился. Я была удивлена его видом, хотя мы жили в одной квартире, - казалось бы, как можно было не замечать? Он показался мне очень состарившимся, хотя ему ещё не было пятидесяти, отрастил усы, которые его старили, я увидела, как он поседел... Мне всегда казалось, что у нас впереди ещё много времени, чтобы общаться без наших обычных мелких ссор, и я ещё успею позаботиться о нём, поблагодарить, уделить больше внимания, просто посидеть рядом или за столом во время воскресного обеда, как он всегда мечтал...
А оказалось, что не успела. Он долго болел, но это, наверное, стало для меня неким привычным делом, - ну вот человек пожилой, ну недомогает... Наверное, я слишком поздно спохватилась, задумалась, прислушалась к его ночным стонам... Врачи ничего не говорили, почему-то раньше было не принято озвучивать диагнозы. Не знаю, знал ли он. Но я заподозрила слишком поздно. И мне говорили эти самые врачи: нет, нет, не рак... Зачем они отрицали? Это было под новый год, а в марте он умер. Сгорел меньше, чем за месяц. Я, растерянная, бегала из больницы в больницу, когда его перевозили с места на место. В течение двух недель поменяли 6 мест: и больницы, и отделения, и этажи, и палаты... В итоге положили его в отдельную палату в старом госпитале и сказали: ну вот, теперь ухаживайте за ним, у нас нет сестёр и сиделок. И белья; и лекарства кто-то доставал из знакомых. И всё так быстро завертелось, и я в растерянности озиралась, не успевая замечать, кто, когда, чем помог... Только одну дамочку из знакомых помню, верующая такая, очень церковная женщина, которая недели за 2 до кончины отца сказала мне, что у неё для него есть место на кладбище. Я отмахнулась, не было сил послать подальше, я ещё не знала, как надо вести себя с такими заботливыми благодетелями. Мне было двадцать семь. А брату тринадцать. А матери не было до всего этого дела. Потом она говорила, что "не могла смотреть на его мучения". Что-то вроде того. Хотя я прекрасно помню, как она шпыняла его, когда он был дома, и, в отличие от неё, был занят заботой о своих детях.
Он заботился всегда, и заботился до конца.
Как-то я пришла к нему в госпиталь, и он послал меня к глазному врачу. Так настойчиво: иди, такой-то кабинет.
Он уже совсем слёг, и даже кушать не мог, был, как из ожогового отделения: бардовая, растрескавшаяся кожа... Я дежурила у него дни после работы, ночи.. - не помню, это было так смутно, как дурной сон, и так недолго... Он пришёл в госпиталь 1 марта, а 23-го его вынесли...
И вот он так настойчиво послал меня к глазному врачу, который принимал там же, в госпитале. Я нашла кабинет, не понимая, зачем отцу сейчас глазной врач. А доктор приглашает меня на осмотр. Меня? Я не понимаю. При чём тут я? Отец просил...
А доктор говорит: ваш отец сказал, что у вас глаза болят, просил проконсультировать.
Мне всегда было неудобно плакать на людях, в присутствии чужих, но тут я не выдержала и разрыдалась.
У отца был лимфолейкоз, и он умер на другой день после своего пятьдесят первого дня рождения.