Статья "Чем почтить предков", 3 января 1912 г.
- Наступательной армии, как артиллерийскому снаряду, нельзя останавливаться, иначе как для удара: раз остановившись, она теряет всю инерцию и становится небоеспособной.
- Наполеон вовсе не был врагом России и апокалиптическим антихристом. Он очень упорно добивался дружбы Александра I (ещё генералом он просился в русскую службу). Он жаждал породниться с нашим двором, он предлагал России раздел Европы с уступкою нам Константинополя.
- Уж если начать ворошить ещё не ветхие страницы истории, то придётся разрешать очень щекотливые вопросы, не делающие большой чести нашему национальному самолюбию. Каким образом случилось, что, пролив столько русской крови за спасение Европы, в решительную минуту мы остались одинокими?
- Через сто лет мы, конечно, обязаны с глубокою почтительностью помянуть своих дедов, сражавшихся с Наполеоном и проливших кровь свою за Отечество. Благородная жертва обязывает к вечной благодарности. Но будем в торжествах наших сдержаннее, не будем принимать сами вид победителей, чтобы не показаться несколько смешными.
Неизвестны неожиданности, которыми нас может одарить 1912 год, но есть нечто бесспорное, к чему Россия должна готовиться—это к великому юбилею Отечественной войны. Многие патриоты хотели бы воспользоваться славною годовщиной, чтобы приподнять дух народный, напомнить живому поколению мужество ближайших предков и увенчавшие это мужество победы. Разбить Наполеона Великого, обратить в постыдное бегство гениальнейшего полководца со всею его громадной армией—разве это не составило бы чести и славы для какого хотите народа на земле?
Всё это так, но теперь же, в начале юбилейного года, мне хотелось бы посоветовать соотечественникам соблюсти, если возможно, меру в юбилейных празднествах.
Мой дед по матери быль совершенно изувечен в «битве народов» под Лейпцигом, и я вырос в семье, которая дышала легендами и сказаниями великой войны. У меня нет оснований преуменьшать значения этой войны,—я только хотел бы предостеречь от бестактностей, которые тут возможны.
Нелишне помнить, что мы теперь находимся более чем в прочном мире—в военном союзе с Францией, и что этот союз считается—справедливо или нет—главным условием нашей международной безопасности. Чрезмерное торжество наших побед, одержанных сто лет назад, может угнетающе подействовать на живое воображение Французов. Они, если сказать правду, достаточно уже утомлены немецкими победными юбилеями. Один пресловутый Седан, ежегодно вспоминаемый с шумом и треском, надоел им, что называется, вот до чего. Если к этому ещё и мы вытащим из архивов свою Березину, то друзья и союзники не будут этому обрадованы. Совершенно естественно у Французов может возникнуть желание смягчить позор своих воспоминаний, т.е. припомнить и разобрать, как в действительности дело было, и тут возможны большие споры, не совсем для нас, выгодные.
Французы могут сказать: празднуйте, господа, если угодно, вторую половину,—вернее, последнюю треть войны, но позвольте же нам праздновать первые её две трети.
Действительно, когда в союз с Русскими вступил мороз, Русские начали побеждать, но пока в союзе с Французами было тепло, побеждали они. Что такое представляет собою грандиозный поход Наполеона от Немана на Москву, как не ряд почти непрерывных побед? Даже великая битва под Бородино завершилась всё-таки отступлением русской армии, стало быть, победа осталась за Французами.
Апофеоз русского героизма—сдача Москвы—была всё-таки сдачей. Французы хоть и без осады, однако овладели древней столицей нашей империи и даже священные храмы наши с останками царей и чудотворцев обратили в свои конюшни. Стало быть, и тут, в самом сердце России, нам было нанесено решительное поражение, какое возможно, даже в унизительных его формах. Остались сказания, что Русские сами сожгли Москву, но сожгли они всё-таки Москву же, а не Париж, и пламень этот мог осветить миру только крайнюю степень отчаяния у побеждённых. Французы больше месяца оставались на развалинах нашей столицы и отступили не выбитые из неё, не побеждённые оружием, а совершенно от другой причины.
Великая армия Наполеона, вообще говоря, погибла не от сражений, а от недостатка сражений. Весь сентябрь 1812 года не было налицо неприятеля, не было нужды ежедневно подтягиваться, держать высокий строй дисциплины, нести огромный труд с героическою готовностью умереть. Более чем на половину не французская, крайне пёстрая армия Наполеона чрезвычайно пострадала во время похода. Замученная бездорожьем, она держалась sur le qui vivе в ожидании боя. При отсутствии неприятеля она быстро перестала быть армией. Она втянулась в огромный и богатый город, увидала его покинутым и сочла своей добычей. Воин тотчас же переродился в грабителя. Несколько недель праздности, пьянства, бродяжнической жизни среди московских улиц, обыскиваемых от чердаков до подвалов с целью поживиться,—вот вам и нет «великой армии». С Наполеоном отчасти случилось то же, что с Ганнибалом в Капуе. Наступательной армии, как артиллерийскому снаряду, нельзя останавливаться, иначе как для удара: раз остановившись, она теряет всю инерцию и становится небоеспособной.
Французы могут, если захотят, доказывать, что армия Наполеона оставалась непобедимой, пока она была армией, победы же Кутузова относятся к жалким остаткам, деморализованным и разложившимся совсем от других причин. Вовлечённые в спор, Французы могут вскрыть историю великой войны в самой её подготовке. Они могут указать, что Наполеон вовсе не был врагом России и апокалиптическим антихристом. Он очень упорно добивался дружбы Александра I (ещё генералом он просился в русскую службу). Он жаждал породниться с нашим двором, он предлагал России раздел Европы с уступкою нам Константинополя.
Если вместо искреннего союза, возможность которого была через сто лет доказана, возникла острая вражда, то виноват в ней вовсе не Наполеон. Крайне разорительная для России, как и для Франции, война, опустошившая пол-России, предпринята была больше для спасения Германии, чем для спасения России. Вовсе не ради сохранения Москвы, на которую Наполеон не имел претензий, а ради сохранения какого-то герцогства Ольденбургского вспыхнула эта чудовищная война; перед нею, не забудьте, был ряд других войн с Французами за сохранение итальянских герцогств и за целость «священной римской империи немецкого народа».
Уж если начать ворошить ещё не ветхие страницы истории, то придётся разрешать очень щекотливые вопросы, не делающие большой чести нашему национальному самолюбию. Каким образом случилось, что, пролив столько русской крови за спасение Европы, в решительную минуту мы остались одинокими? Каким образом дипломатия наша успела соединить против себя коалицию «дванадесяти язык»? Пусть союз Немцев с Наполеоном был не искренний, однако они сражались с нами,—этого было достаточно, чтобы не поверить в искренность и их союза с нами, когда дело дошло до бегства Наполеона.
С другой стороны, каким образом случилось, что целыми годами готовясь к нашествию Наполеона и ожидая этого нашествия (император Александр три месяца пребывал в Вильне), мы сумели выставить две крайне недостаточных армии, которым пришлось стремительно отступать? Общая сумма «дванадесяти народов» не превышала 600 тыс. человек. Но Россия ещё в век Ивана Грозного собирала армию в 500 тысяч человек, и в ту же Отечественную войну и последующие постепенно выдвинула более миллиона штыков. Стало быть, была реальная возможность против 600-тысячной армии Наполеона выдвинуть в Литву такую же, если не более крупную.
Опираясь на крепости и подкрепления, русская армия с удивительными генералами суворовской школы должна была (и могла бы при равных силах) разбить разношёрстную армию Наполеона, не допуская её в Белоруссию. Бородинская битва должна была разыграться не под Москвой, а под Вильной, и подготовиться к ней было достаточно времени. Не говоря о предательском плане генерала Пфуля, нельзя было допускать глубокого вторжения врага в свою территорию, нельзя было превышать целый ряд губерний в сплошную пустыню (одна Витебская, например, губерния потеряла целую треть своего населения за эту войну), нельзя было доводить до такой катастрофы, как истребление столицы, самого огромного и богатого города в государстве.
Всё это тяжкие и горестные ошибки, объясняемые неспособностью тогдашнего правительства защищать страну. Льстивые поэты и историки чрезмерно восхваляли план Барклая отступать и отступать. Возможно, что с небольшими силами ничего лучшего не оставалось делать, но до «гениальности» этому плану далеко.
Как ни бесстрашны были наши суворовские генералы, какой железной стойкостью ни отличались войска, всё же бесконечное отступление должно было разорить нашу армию морально, а не усилить её. Рассуждая строго, вся подготовка к великой войне, вся средина её до половины октября 1812 года, не позволяют нам слишком хвастаться и торжествовать. Бог спас Россию от трагического несчастия, от завоевания и от потери национальной независимости, но несчастие это было уже близко, и если оно не совершилось, то потери России всё-таки были громадны и напрасны.
Через сто лет мы, конечно, обязаны с глубокою почтительностью помянуть своих дедов, сражавшихся с Наполеоном и проливших кровь свою за Отечество. Благородная жертва обязывает к вечной благодарности. Но будем в торжествах наших сдержаннее, не будем принимать сами вид победителей, чтобы не показаться несколько смешными.
Со времён великой войны много утекло воды и человеческой крови. Торжествовали мы над Францией в Париже. Торжествовала Франция над нами в Севастополе, и наконец обе победительницы были разбиты под Седаном и Мукденом, и боевая гордость обеих достаточно унижена. Прошлое слишком огромно, и отошедшие тени будить не стоит.
Но, стало быть, спросит читатель, и совсем не нужно праздновать юбилей 1812 года? Вовсе нет. Его, конечно, следует праздновать, но с соблюдением большого такта. Это дело армии. Каждый полк, знамёна которого видели великие битвы, может и должен гордиться ими. Что касается всего государства, то для него полезно шуметь не столько славой предков, сколько своею собственною.
Перечитать правдивую и подробную историю Отечественной войны - нравственный долг теперешних поколений. Восстановить в памяти величие и героизм предков—значит дать им бессмертие в своей душе, значит обновить заветы их и поучения. Но ограничиться этим было бы, мне кажется, слишком мало.
На потомстве лежит не только долг памяти, но преимущественно долг подражания предкам,—конечно, в том высоком, что заслуживает подражания. Меня лично берёт тревога: способные отпраздновать великий юбилей речами и тостами, сумеем ли мы почтить память героев какими-нибудь героическими делами? Не секрет же, что политическое положение во всём свете сейчас очень натянуто. Кроме торгового разрыва с Америкой, раздуваемого Евреями в кровавый разрыв, мы совершенно невольно увязли в Монголии и Персии. Опаснейшие известия идут из Болгарии, собирающейся приступить к разделу Турции раньше великих наследников. Тревожные известия идут из Австрии, миролюбивый император которой близок к закату. Тревожные вести идут из Германии, где новый подъём социалистической партии на выборах приближает необходимость или сдаваться революции, или срывать её войной. Со всех сторон Россия обложена горючим материалом, стало быть, пожар может вспыхнуть от ничтожной причины. Спрашивается, достаточно ли мы готовы по примеру предков постоять за Россию?
Тысячу раз раздавалось опасение, как бы юбилейный 1912 год не оказался таким же бедственным, как вообще одиннадцатые-двенадцатые года нашей истории. (Отечественная война, как указывает Вандаль, подготовлялась Александром I в 1811 году и уже в этом году начались явно враждебные действия - Граф Альбер Вандаль 1853-1910, французский историк, член Французской академии). Уже несколько столетий, как эти годы для нас сопряжены с чрезвычайными опасностями. Правда, когда ждёшь беды, то она обыкновенно и не бывает,—даст Бог и на этот раз всё обойдётся благополучно, но что юбилейные повторения возможны, доказывают несчастные для нас 1805 год (Аустерлиц), 1855 (Севастополь) и 1905 (Мукден). Соображаясь с характером «дюжинных» для нас годовщин, вспоминая, что и нашествие Поляков, и нашествие Шведов (с несчастным Прутским походом), и нашествие Французов оканчивались нашим торжеством, можно, если угодно, предсказывать и на этот раз, что даже крайняя опасность разрешится к нашей славе. Хотя, вообще говоря, все эти «святочные гаданья» не должны давать повода к страху, но страх—одно дело, осторожность—другое.
Юбилей сокрушительной войны, которая только по милости Божией не окончилась гибелью России, заставляет с величайшею тщательностью проверить основной вопрос бытия государственного: действительно ли мы в силах защищать себя? Ни сто лет назад, ни 200 лет, ни 300 лет при нашествии врагов Россия не в состоянии бывала дать им решительного отпора на своих границах: не хочется уже говорить о том, что было 400 лет назад, когда Махмед-Гирей взял Москву и заставил платить себе ежегодную дань.
Ясно, что Россия по сырой конструкции своей, по обширности территории и редкости населения отличалась до прошлого века меньшею силою сопротивления, нежели некоторые её соседи. Неужели эта черта перейдёт и в XX век? Россия за сто лет сложилась в государство вполне культурное, с довольною густою сетью рельсов и телеграфных проволок. Население сделалось вдвое плотнее. Армию мы содержим самую многочисленную в свете. В системе вооружения и обороны мы стараемся не отставать от соседей. Хотелось бы точно знать, насколько мы застрахованы от визитов в Россию современных Карлов XII-х и Наполеонов?
На вопрос этот, к сожалению, нельзя дать определённого ответа. Едва ли даже военное ведомство представляет себе совершенно ясно, каковы наши истинные шансы в наступлении и обороне. Известны лишь приблизительные цифры батальонов возможных противников разных родов оружия. Известно приблизительное распределение их. Гораздо менее известна действительная численность войск, исправность снаряжений и военной подготовки, и совершенно неизвестен дух войск и гений военачальников. Всё это может обнаружиться только на экзамене войны, на поле битв. Нынче судьбу боёв решает «пуля—дура», борьба техническая, ползучая, лежачая, требующая большой интеллигентности. Чувствуя свои слабые стороны, долг совести требует чрезвычайных и неустанных напряжений, чтобы привести армию в надлежащий вид.
Вот лучший способ триумфа предкам по случаю великого юбилея—сделать в течение этого года нашу армию способной отразить вновь хотя бы наполеоновское нашествие. Это было бы действительно достойное предков национальное торжество.